Сюжеты

ТОЛЬКО НАСТОЯЩИЙ ПРИНЦ — СЛУГА НАРОДА

Этот материал вышел в № 83 от 13 Ноября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ТОЛЬКО НАСТОЯЩИЙ ПРИНЦ — СЛУГА НАРОДА В Московском ТЮЗе Кама Гинкас поставил сказку О. Уайльда «Счастливый Принц» «На высокой колонне над городом стояла статуя Счастливого Принца. Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота....


ТОЛЬКО НАСТОЯЩИЙ ПРИНЦ — СЛУГА НАРОДА
В Московском ТЮЗе Кама Гинкас поставил сказку О. Уайльда «Счастливый Принц»
       
       «На высокой колонне над городом стояла статуя Счастливого Принца. Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота. Вместо глаз у него были сапфиры, и крупный рубин сиял на рукоятке его шпаги».
       Старая сказка Уайльда — из самых хрестоматийных, самых любимых русским читателем когда-то... Но пожелтели все хрестоматии — от «розовых библиотек» 1900-х годов до крепко проклеенного детлитовского сборника «По дорогам сказки» с праздничным пайком добродетелей первой необходимости.
       ...Занавес открыт. Стальной решетчатый истукан склепан из арматурных прутьев. Золотая маска — венецианская, карнавальная — закрывает лицо Статуи. Дворник в ватнике равнодушно скребет сухой метлой по золотым подглазьям... Исполина с мечом сталинградских масштабов обтекает народ.
       — Принц покрыт сверху донизу листочками чистого золота! — кричит усталая тетка. Экскурсанты штурмуют решетчатые плечи Памятника, приникая к культурному наследию, облепив его и облапив. Бродячий фотограф снимает их.
       Кепки, драные куртки, мятые шляпки, драп, каракуль, худая болонья, битые очки, некрасота и угрюмость лиц. Возгласы: «Рыбонька!», «Шоб вы так жили...». То ли Берлин 1920-х с рисунка Г. Гросса. То ли сгущенное до предела неблагообразие наших мест.
       Из-за решетки, из-за золотой маски на толпу смотрит Душа Счастливого Принца (Оксана Лагутина). Принц провел жизнь во дворце, отделенном от мира стеной:
       — И вот теперь, когда я уже не живой, меня поставили здесь, наверху, так высоко, что мне видны все скорби и вся нищета моей столицы. И хотя сердце теперь у меня оловянное, я не могу удержаться от слез.
       Легкомысленная Ласточка (Арина Нестерова) садится на плечо Статуи. Светский блеск золотого профиля слепит ее. Любопытство переходит в жалость. Ласточка остается с Принцем.
       Птичка — здешняя. Она похожа на потрепанную жизнью хористку в ядовито-розовом боа. Ее рассказы о царских гробницах и нефритовых ожерельях Египта напоминают не о нарядной сказке Уайльда, а о горящей путевке в Хургаду. Но Принц просит ее отнести рубин из рукояти шпаги бедной женщине, вышивающей чье-то бальное платье на чердаке:
       — Ее мальчик лежит в лихорадке и просит, чтобы ему дали апельсинов. А у матери нет ничего, только речная вода.
       Из-за стальной решетки Монумента, из затемненного поднебесья сцены с ломовой логикой милосердия смотрит юноша в черном сюртуке. Его слезы — безусловный рефлекс, кровь и живая вода классической культуры:
       — Ласточка, маленькая Ласточка! Мальчику так хочется пить, а мать его так печальна.
       ...Мать и мальчик в спектакле ужасны.
       Как и все, кому Счастливый Принц отдает свои сапфировые глаза, клочья золотой кожи. В конце ободренные горожане штурмуют Статую. Кривыми рогатинами демонтируют венецианскую маску прекрасного мертвого лица. Ласточка и ослепший Принц погибнут. Памятник, потерявший блеск, будет убран с площади. Как заметил сам же Уайльд:
       — Художник — не моралист. Подобная склонность художника рождает непростительную манерность стиля.
       Манерности в спектакле нет. Но ассоциации зрителя двоятся. Тем более, что для самого режиссера важны оказались совершенно иные смыслы текста.
       «Счастливый Принц» для Камы Гинкаса — притча о любви.
       — Кама Миронович, какую линию ваших спектаклей продолжает «Счастливый Принц»?
       — Дело в том, мне кажется, что жизнь — это испытание. Человек проходит этот экзамен, как умеет. И самое распространенное и самое сложное испытание в жизни — именно испытание любовью.
       Спектакль вообще о Ласточке... С ней уже случались разные личные крушения, она увлекалась кем ни попадя, всякими случайными Тростниками, жила какими-то африканскими миражами, стремилась в сказочный Египет. Но, как выяснилось, все это была не любовь.
       И вот... эта вот птичка... вдруг влюбляется в Глаза, сапфировые мертвые глаза Статуи, в оловянное, но живое, бьющееся сердце.
       И ради него готова делать все что угодно, при этом не понимая, не только зачем е й это нужно, но и зачем это нужно е м у! ...Зачем она должна, плача, выклевывать его сапфировые глаза, отдавать их каким-то Бедным Поэтам, каким-то Девочкам со Спичками. Причем именно э т и м Поэтам и э т и м Девочкам, которые явно не стоят того.
       Она не в состоянии постичь: почему этот чудный Принц с холодными сапфировыми глазами чувствует вину перед людьми? Он что, не видит их самодовольной мелочности и вульгарности? Но она не знает, что с интеллигентными Принцами это случается...
       Они, хоть и запоздало (даже после смерти), могут почувствовать неизбывную вину перед своим, так сказать, народом (пишите в кавычках!), перед, так сказать, человечеством (тоже в кавычках)! Вы знаете, это бывает... Ласточки обычно не только не понимают, но и категорически с какой-то птичьей (или женской) остервенелостью не дают Принцам совершать эти сумасбродные, самоубийственные поступки.
       Но Принцу почему-то это нужно — и она это делает. Потому что любит его.
       А так как Принц готов жертвовать собою, то ему кажется естественным жертвовать и близкими. И он довольно спокойно жертвует Ласточкой. Это случается: когда мы посвящаем себя чему-то — Родине, Человечеству, Высокому Искусству (или какой-нибудь Системе Станиславского) — и жертвуем собою, то нам кажется естественным, что ближние должны сгорать вместе с нами на этом костре самопожертвования. С искрами и треском.
       Пожертвованы обязательно должны быть и жена, и лошадь, и все остальное куриное хозяйство... И пусть попробуют сопротивляться! Я же жертвую собой!
       Благородные порывы (и даже деяния) Принца, несомненно, эгоистичны. Но неожиданно его оловянное сердце разорвалось в груди, когда Ласточка поцеловала его и погибла.
       Видимо, все-таки и Принц любил ее...
       — Но народ в кавычках и человечество в кавычках, Бедные Поэты, Девочки со Спичками, Вышивальщицы с Детьми, которым Принц приносит в жертву себя и Ласточку, в спектакле жестоки, вульгарны, неблагообразны. Они страшнее, чем в сказке Уайльда...
       — Тогда было литературно-культурное поветрие — проливать слезы и сострадать униженному и оскорбленному. Вот молодой Уайльд и проливал. Он тогда мало сталкивался с реальными социальными проблемами.
       Ведь и Достоевский начинал с сентиментальных романов, а после «Мертвого дома», после каторги написал и «Записки из подполья», и всякие «Преступления и наказания». Тогда уже он стал понимать, как жестоки могут быть те же униженные и оскорбленные...
       Счастливый молодой Уайльд об этом понятия не имел. Да и не интересовался.
       А так как я жил в другой стране и в другой жизни и, кроме того, читал Достоевского, я про это знаю чуть больше, чем Оскар Уайльд до Рэдингской тюрьмы.
       По-моему, не так уж важно, ради кого жертвуешь собой, не важно, стоят ли «все они» самопожертвования (ведь так много отговорок и даже причин не делать этого), — важна твоя способность к нему. Эта способность и делает тебя человеком.
       — После ваших работ на малой сцене, после пластической точности «Черного Монаха» и спектакля «Пушкин. Дуэль. Смерть», где черно-белые мизансцены соразмерны, как виньетки в журнале «Аполлон» за 1911 год, ждали спектакля столь же камерного, пластически замкнутого, как камея. Но сказка Уайльда поставлена вами на большой сцене МТЮЗа. Кажется: пространство съедает жест...
       — Возможно. Но эта интимная история рассказана автором между небом и землей. И мне казалось, должна быть поставлена на большой сцене.
       В ней все-таки действует Город, действует Принц, который возвышается над Городом, существует Ласточка, которая летает по небу. Для этой сказки требуется пространство.
       — По зрительскому ощущению в «Черном Монахе» ткань спектакля плотнее. Но в «Счастливом Принце» цепенеешь, когда Ласточка, висящая над сценой на цирковой лонже, выламывает сапфировый глаз из золотого лика маски. Когда алый шелковый лоскут кровянистой слезой выпадает из пустой глазницы... Когда ослепший Принц спускается по лесенке на ощупь, почти ползет... и Ласточка баюкает его и вдруг поет хриплым голосом русскую деревенскую колыбельную.
       — Ласточку играет потрясающая актриса Арина Нестерова. Она обладает самым современным и самым редким амплуа. Нестерова — гротесково-трагическая актриса. С трагическим темпераментом и парадоксальными проявлениями этого трагизма.
       Оксана Лагутина, Принц, когда-то замечательно играла Сашеньку в «Иванове и других» Генриетты Яновской. И вот здесь, мне кажется, она еще ярче продемонстрировала свой новый уровень. Тогда это была начинающая актриса, а теперь — опытная и сильная.
       Все остальные — талантливая молодежь. Она и создает этот странный жанр, состоящий из заплат, — сказочных заплат, мелодраматических заплат, религиозных, капустнических... мюзик-холльных заплат, философских заплат, опереточных заплат и подлинно трагических... не знаю... и достоевских заплат!
       — Кажется, «Счастливый Принц» связан генетически с «К.И. из «Преступления» и «Русской почтой». С теми вашими спектаклями, где есть жертва, погибающая с хриплым криком, где на сцене работают с открытым огнем социального сострадания.
       ...Есть момент в этом спектакле: уже почти все золото ободрано, роздано. Принц на высоте, кричит грозно и беспомощно: «Листок за листком раздавала она (Ласточка. — Е. Д.) его чистое золото бедным, и детские щеки розовели, и дети начинали смеяться, и...» Зритель вздрагивает. Из всех премудростей мира мы сделались наименее чувствительны к этой. Как вы полагаете, почему «рефлексы прекраснодушия» у «мыслящей России» исчезли не после настоящей нищеты и лихолетья 1920—1930-х, а именно теперь?
       — Не знаю. Возможно, потому, что многие благие порывы обратились в наглое вранье и были использованы своекорыстно, жестоко и цинично.
       — Но «российские Принцы» свое получили сразу после 1917-го. А Принц в вашем спектакле — почти символ «старой культуры»: раздав золото и яхонты, она «в образе оборвыша» замерзает над Городом... И над каким! Новая, необуржуазная Москва в прагматизме бессмысленна и беспощадна, как в бунте...
       — Прагматизм как способ жизни резко вторгся в «просторы России». Вместе с естественной попыткой быть свободными, богатыми и жить целесообразно, а не абсурдно... Резкость этого вторжения тем более ощущается, что входит в противоречие с нашим тысячелетним менталитетом, с прекраснодушием и разгильдяйством. Мы, хоть редко, жили по заповедям, все-таки знали, что они есть... И «вечные ценности» все-таки были в цене. Поэтому больно, когда неожиданно резко меняются люди. Когда те, кого давно и хорошо знаешь, вдруг говорят: «Все эти трогательные вещи про вечные ценности... Да, конечно. Но ясно же, что все это, в общем-то, тухлятина...»
       Это странно слышать от людей, которые четыре-пять лет назад не могли прийти в себя после спектакля «К.И.», где ценности — те же и речь идет о том же. И людям этим особо не с чего было меняться... Но прагматизм, целесообразность, логика теперь диктуют другое.
       Я очень надеюсь, что в России бесчеловечный прагматизм никогда не привьется. Хотя я одновременно очень надеюсь, что некая деловитость к нам придет. И хоть какая-то логика заменит абсурд как принцип нашего существования...
       — Кама Миронович, ваш «Счастливый Принц», кажется, безысходен. Вы сохранили весь текст сказки (многие сцены неожиданно, пародийно переиграв)... Но последние строки? У Уайльда Всевышний послал Ангела на землю за самым ценным, что есть в Городе Принца. «И принес Ему Ангел оловянное сердце и мертвую птицу».
       У вас — погибшая Ласточка и Душа Принца повисают на высоте, на цирковых лонжах, бездыханные, протягивая друг другу руки.
       Когда актрисы шли на поклоны на премьере, они были так взволнованы, что забыли о лонжах. Так и выходили к рампе на поводках стальных тросов. Только на третьих поклонах им помогли отстегнуть крепления за спиной...
       Но все же какой горький финал! Почему вы изменили эпилог?
       — Тут есть две причины... Первая: я не люблю, когда театр настойчиво и назидательно умилен. В спектакле и так все сказано. Мол, эти двое, Принц и Ласточка, стоят чего-то. А остальные — стоят скорее сожаления... Мне кажется, что там все это уже есть.
       И еще... Вопросы веры — чрезвычайно деликатны. Мне кажется, что театр бесстыден, когда показывает много-много обнаженных телес, но он еще более бесстыден, когда пользуется тем, что пользовать — святотатство...
       Хотя многие мои близкие люди сожалеют, что финал изменен.
       ...Полутьма. Стальные прутья. Золотой блеск. Одичалая, угрюмая красота упадка. Но больше едкой печали. Ноябрьский ветер обнажил Город. Телогрейки и черный драп — защитная одежда накануне зимы.
       ...Дворник скребет метлой площадь. Гений Места в коверкотовом пальто с худым брезентовым вещмешком в руках всходит на золоченый наплечник Статуи. Рассыпает оранжевые бумажные прямоугольнички осенних листьев и белые квадратики снега. Они кружатся в воздухе, напоминая о сезонках подмосковной электрички, квитанциях за свет... О хлебных карточках, о «33-м купоне на гроб» образца 1918 г.
       Что с нас спросить после всего этого?
       Но и вечерняя Тверская улица за стенами МТЮЗа кажется фоном спектакля: синий, алый, золотой блеск над темной человеческой толпой, роскошь и нищета, дикость и естественность их соседства... Торгуют орхидеями, котятами, «колесами». Иннокентием Анненским, чебуреками, протягивают руку за милостыней, выбирают прет-а-порте от Труссарди. У стен Английского клуба экспонируют пушку, палившую по Кремлю в Октябре 1917-го.
       И вертикаль Памятника А.С.П. с вопиюще прекраснодушным «Памятником» А.С.П. на постаменте держит пейзаж.
       ...Кажется, всех персонажей сказки Уайльда можно встретить нынче вечером на Тверской, кроме погруженного в свою пьесу Бедного Поэта. Все то «золото пропало, //оно порохом запало, //призаиндевело,// призаплесневело...» (как сказано еще в одной русской деревенской песне). Той культуре пришел исторически обусловленный конец.
       И верить ли крику Ласточки в ключевой сцене спектакля:
       — Милый Принц, я не могу остаться, но я никогда не забуду тебя! И когда наступит весна, я принесу тебе из Египта два драгоценных камня вместо тех, которые ты отдал...
       Конечно, о каких-то будущих сказках кричит она.
       ...Не то чтобы спектакль вещает и возглашает на площадях о некоем будущем возвращении «гуманистической культуры».
       Но напоминает о естественном круговороте холода и тепла.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera