Сюжеты

ДЕТИ ЖЕГЛОВА

Этот материал вышел в № 85 от 20 Ноября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Говорят, мы живем в смутное время. Нам так не повезло. Говорят, в каждой секунде смутного времени тысячи сюжетов для Шекспира. У нас слишком много страстей и трагедий. Но время — категория абстрактная. Мы понимаем его ровно так, как...


       

 
       Говорят, мы живем в смутное время. Нам так не повезло. Говорят, в каждой секунде смутного времени тысячи сюжетов для Шекспира. У нас слишком много страстей и трагедий.
       Но время — категория абстрактная. Мы понимаем его ровно так, как ощущаем сами себя. А как мы можем ощущать себя сами, когда у нас понятие «идентификация» звучит только применительно к фрагментам мертвых тел? Лаборатории не справляются — пробка, поток. Когда поток такой смерти — это значит нет самоидентификации у живых: кто мы, куда движемся? Это значит — мы живем фрагментарно, в потоке безжизненных и безобразных посылов. Не по-человечески.
       «Не ищи глубины в упадке», — советовал Ежи Лец. Наверное, даже Шекспир в нашей стране ее бы не нашел, не смог бы создать ни одной блестящей драмы. Потому, что, когда трагедий много, они не могут глубоко пройти, создают затор в воображении.
       В таком состоянии страна теряет общественное сознание. Его невозможно ни смутить, ни возмутить. Его как будто больше нет. Есть только фрагменты
       
       Когда общественное мнение любили, такой период был, может быть, вы помните, с ним носились, как с ребенком, которого решили отправить в космос. Вводили всевозможные инъекции, очень режимно кормили, наращивали мускулы, а в свободное время с ним занимались самые разные репетиторы. На переменках ему рассказывали кто сказки, кто страшилки — в зависимости от специализации, и многие так старались, что даже подтверждали рассказанное наглядными примерами из жизни, для чего эти примеры тут же и внедряли в жизнь. Еще у него без конца, чуть ли не каждый час, брали анализы (рейтинги). Оно, быть может, от того и истощилось (а вы представьте, что это у вас что ни час берут анализы) и перевозбудилось, так как степень его бодрствования достигла в какой-то момент просто пика. Зато нужные, то есть заданные медиками и репетиторами показатели анализов — рейтинги росли, как сахар в крови больного диабетом. И в таком вот истощенном и перевозбужденном состоянии в итоге бросили, перестали кормить.
       
       Когда общественное мнение разлюбили — его как будто больше и не стало.
       — Нас все время заставляют решать не те вопросы и не так их ставят, — объясняет член Русского психоаналитического общества Владимир ОСИПОВ. — В конце концов на каждой кухне готовят какие-то блюда, а политики хотят, чтобы мы все время смотрели на то, что у них на блюде.
       — Но они же иногда готовят блюда из нас? В смысле — из общества. И если у общества пропало сознание, так это же опасно?
       — Всегда опасно, когда мы говорим об отсутствии общественного мнения. Это значит — уместен вопрос: «О чем молчим?»
       — Или о чем не думаем?
       — Нет, именно о чем молчим. Я полагаю, потому и есть такое ощущение отсутствия общественного мнения, что его перестали спрашивать, боясь услышать раздражение. Под влиянием событий — будь то государственный рэкет (вспомните Лесина) или очередной взрыв, сгоревшая телебашня, затонувшая подлодка — люди испытывают страх, разочарование, напоминание о том, что на самом деле происходит. И каждый при этом чувствует себя достаточно одиноко и незащищенно. Каждый хотел бы получить опору, поддержку в своем неприятии того, что происходит. Однако не находит. В такие моменты общественное мнение и замолкает. Люди не одобряют происходящего, чувствуют себя одиноко, неуютно и испытывают страх в душе.
       
       Когда общественное сознание замолкает, не уходит ли оно, измученное и ставшее беспризорным, в спячку?
       — Так и пусть оно спит, никогда не надо будить тех, кто, может быть, не хочет пробуждения. Не надо будоражить, — сказал мне психоаналитик Сергей БАКЛУШИНСКИЙ. — Журналисты всегда думают, что, разбередив, разбудоражив, поступают хорошо, благородно, а приносят вред. Потому что это все равно что прописать спортивные упражнения тяжелобольному.
       — Тогда скажите, — перешла я на шепот, — только очень тихо, чтобы никого не разбудить. Оно действительно просто спит? Не убито?
       — Отсыпается, освобождается. На людей в предвыборный период было вылито такое огромное количество информации, что они переставали что-либо понимать вообще. Они были под воздействием манипуляций, это видно хотя бы потому, что уже 2—3 месяца спустя людям неудобно говорить, за кого они голосовали. Это как если вы видите на дороге тяжелую аварию и день-два говорите только об этом. А через неделю уже и не вспомните — освободились. Как только ситуация стабилизируется — начинается процесс освобождения.
       — А ситуация стабилизировалась?
       — Конечно, потому что есть фактор Путина, и никакие события не влияют на его удельный вес — он немного упал, но по-прежнему высок. Он и будет высок, несмотря ни на что, потому что можно предположить, что пока есть президент — будет относительно стабильная ситуация. Стабильность притягательна.
       
       * * *
       — Алексей, вот вы — психиатр. Что с вашей профессиональной точки зрения происходит сегодня с общественным сознанием? Спит, молча копит раздражение, попало в сеть абракадабры? Или пропало без вести?
       — Ему не хочется думать, откликаться, реагировать, — говорит член координационного совета Русского психоаналитического общества Алексей КОПЫЛОВ. — Говоря языком Булгакова, это такой маленький «антракт негодяев». Образно говоря, Сидорову сегодня не хочется думать ни о чем общественном, он выбрал власть — она и ответственна.
       — Власть дает ему ощущение стабильности?
       — Апатия — тоже стабильность. Тоска, печаль, скука. Кто-то там лез наверх, столько денег на это грохнули, чтобы в конце концов апеллировать к Сидорову? Они пробились, и нечего экспортировать ему свои проблемы. Он не может ходить все время возбужденным — он и так уже перевозбужден. Его достали: расстреляют через день или грохнется эта башня на голову? — ну грохнется. Ничего нового уже не подействует: сколько ни тычьте во что-то другое — все уже не так важно, не интересно. Нечему больше валиться на его голову. Его невозможно разбудоражить, да и чего этим можно добиться? Какой цели? Растревожить? Он и так живет в тревоге, в панике, он и так вечно разбудоражен.
       — Выходит, общественное сознание застыло в молчаливом ужасе?
       — Оно просто реализуется посредством других каких-то вещей. Зарабатыванием денег, профессионализацией. А общественные проблемы — вон там есть, кого выбрали. Пусть они... Это реакция отторжения, защита от агрессии.
       — Это нормально?
       — Кризис — это нормально, если он разрешается продуктивно. Все как-то сегодня сосуществуют, но не знают, куда движутся. Не знают, чего хотят, и потому никак не возникает самоидентификация. Нет ничего объединяющего, и это состояние всячески поддерживается. Можно всех давить или всеми манипулировать, делать деньги или посты ни на чем. Очень физиологично: ни интеллекта, ни нравственности, ни морали — ничего этого не нужно.
       — Можно подкинуть кошелек, потому что «вор должен сидеть в тюрьме»...
       — Ну конечно. Любимый герой в стране — Жеглов. Живенький такой, орел. Напарник на его фоне — вялый, скучный, как безалкогольное пиво. Которое дороже, кстати, стоит, но народу проще и веселее купить обычного. К тому же: отчего не пьешь это? Странный. Или больной какой-то, или... В общем, не свой.
       — Классику каждый сбацать может, а вот «Мурку» — слабо?
       — Что бандит, что Жеглов — для них нет правил.
       — А чем больше правил, которые соблюдают все, тем больше гарантий, что по отношению к каждому их никто никогда не нарушит. Там, где это так, люди не живут в тревоге и панике. Им бы понравился Шарапов.
       — Продуктивные вещи делать? У нас? Да это нудно, трудно, скучно. Шарапов — правильный такой, стерилизованный. Несет он пару истин с такой тоскливой миной... У нас и с политиками так: как только правильный — так такой безжизненный. Драйва нет.
       — В Шарапове драйва нет? Он же невиновного из тюрьмы и из-под Жеглова вытащил. Он же банду привел — «Черную кошку»! Он, а не Жеглов!
       — Из Шарапова идеал создавать? Общность строить? Что-то созидательное создавать? Это невыгодно! Если что-то объединительное начнется: ты — нищий, ты — богатый, ты — русский, ты — чеченец, а мы все вместе, и замечательно, все люди — так все же сразу станет видно. Да в мутной воде так устроиться можно! Да кому ясность нужна, да вы что? Вот мы сейчас структуру сделаем, идеологию, базис, и что?
       — Порядочность провозгласим как принцип. Но хорошо, когда игра без правил. Броуновское движение.
       — Да замечательно.
       — Идеологию ищут, как Басаева.
       — Контролируют, но не ловят. Если б хотели — очень давно бы нашли.
       
       Когда общественное мнение дробится на миллионы личных, убегает от проблем общественных — оно становится беженцем. Его перестают ценить: либо морят голодом, либо выдают тщательно дозированную информацию, либо кормят «тушенкой» с давно просроченным сроком годности.
       «... В последнее время много версий о том, убили этого пресловутого Цветомузыку или нет, а если не убили, то почему, а если все-таки убили, то кто... Надо быть прозорливее или по крайней мере давать хоть небольшой шанс тем, кто пытается избавить нас с вами от преступности. Или те, кто сейчас, гордо выпятив грудь, ратует за свободу Анатолия Быкова, абсолютно твердо уверены в том, что он кристально чист?.. Ориентиры, ориентиры, господа!.. Не знаю, как вам, а мне нравится Жеглов. Я его уважаю. И люблю этот момент, когда он подбрасывает в карман шепелявого трамвайного воришки Кирпича бумажник»... Это журналистка достаточно популярной газеты. О том, что Быков — плохой, и поэтому ему можно предъявлять обвинение в убийстве, которого не было. Это вообще основная мысль многих последних публикаций. К примеру, вовсе не стоит разоблачать «коварных интриганов из президентской администрации», даже если они и действительно составили список шести неугодных губернаторов, чтобы снять их с предвыборной дистанции. Важно, какие плохие те, кто в списке. И о том, какие плохие, — весь текст уже в другой газете.
       Еще Салтыков-Щедрин горько сетовал, что сыщики охранки обвинения строят не на фактах, а на подозрениях. Но он сетовал, а нам предлагают варево этой охранки видеть нормальным, правильным. Ориентиры? Прописные истины: когда мы допускаем подлог, вот такой даем «шанс тем, кто пытается избавить нас с вами от преступности» — мы даем им шанс стать преступниками. Когда допускаем шулерство, чтобы не пустить во власть плохих, — создаем грязную власть. Тут уж действительно место встречи изменить нельзя, потому что сразу же на этом месте вступает в силу закон бумеранга. Они больше не смогут раскрыть ни одного настоящего преступления — это долго: анализировать, вычислять, сопоставлять, рисковать. Можно легче: подозреваешь — подбрось труп. Они не смогут полноценно руководить: сложно доказывать, объяснять. Легче — «черный список».
       Если можно посадить потому, что нет уверенности, что кто-то «кристально чист», — значит, можно посадить любого, в ком нет уверенности. Можно подложить кошелек вору — значит, можно подложить кому угодно и что угодно. И оглянитесь вокруг: разве «не можно»?
       Если диктатура закона не всегда и не для всех, значит, это диктатура ненависти и личных подозрений. Можно правоохранительным органам нарушать права отдельных граждан — значит, можно нарушать права каждого, кто покажется «отдельным».
       В охоте на ведьм ведьмы всегда настигают самых активных охотников. Так было всегда и везде. Но, наверное, памятнее история 37-го — «охотники» попадали в итоге в качественно те же могилы, что они рыли другим. Против того, кто первым не добыл фактов для обвинений, а сфабриковал их позже, сфабриковывали уголовные дела другие, против этих других — третьи и так далее. Потому что фабрикация возможна. Потому что это — эффект бумеранга. Потому что если можно в поисках террористов положить тысячи жизней, войну начать от имени народа — значит, от имени народа можно строить и сильное государство «отдельно от людей». Где все против них, потому что они — ничто.
       — Не стрелять! — кричит Шарапов. И через минуту, обращаясь к Жеглову: — Ты убил человека.
       — Я убил преступника.
       Мы в этот момент не на стороне Жеглова, но легко его прощаем: ошибся. Мы ему разрешаем вот так ошибаться, даем шанс. Потому что любуемся и все время слышим про идентификацию применительно к фрагментам мертвых тел. Нам все больнее и страшнее — бумеранг безжалостен. Мы живем в тревоге и панике. Мы похожи на девочку, которая, попав впервые в зоопарк, пишет в тот же день письмо отцу: «Видела льва — совсем не похож».
       
       Мы поспорили с водителем. Он считал, что Жеглов бы навел в стране порядок. И не допустил бы гибели подводной лодки «Курск».
       — Допустил бы, — сказал я ему.
       ... — А вот это вы мне докажите, — взвился он. — Да чтоб Жеглов, да эту самую, как ее, элиту страны, оставил корчиться! Подводников!
       — Если представить, что все зависело от него?
       Я попыталась представить.
       
       — Глеб, да ты что! Они же еще живы, Глеб, — кричит Шарапов. — Надо обращаться к тем, кто рядом! Ну, пожалуйста, Глеб, пойми: это единственный выход. Там рядом норвежские спасатели!
       — Ради двадцати живых или пусть даже ради ста ты хочешь поставить под угрозу жизнь 150 миллионов? Станут известны коды, и завтра наши ракеты превратятся в ничто! Этого ты хочешь?
       — Нет, Глеб! О чем ты думаешь, там же сейчас, в этот момент гибнут ребята!
       — Мне тоже жаль ребят... Но я не допущу, чтобы завтра наша страна оказалась голой перед всем миром!
       — Глеб, пожалуйста!
       — Все! Я сказал...

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera