Сюжеты

МЫ БЫЛИ КОГДА-ТО ЖИТЕЛЯМИ ТРАВЫ, И ЭТО ВРЕМЯ НАЗЫВАЛОСЬ: ДЕТСТВО

Этот материал вышел в № 87 от 27 Ноября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Вся книга — как круги по поверхности и глубине бытия от центра, где первоначало всех начал, средоточие рода — семья. Наша истинная малая родина. Точка, расширяющаяся во Вселенную, сначала — в круг его, Шеварова, друзей и героев, затем — в...


       Вся книга — как круги по поверхности и глубине бытия от центра, где первоначало всех начал, средоточие рода — семья. Наша истинная малая родина. Точка, расширяющаяся во Вселенную, сначала — в круг его, Шеварова, друзей и героев, затем — в магический круг, имя которому — отечественная культура, где Пушкин и Дельвиг, Цветаева и Паустовский.
       «Жители травы» спасительно возвращают нас к несуетному времени, по часам которого испокон века жила живородящая земля. Обыкновенная земля под ногами, которая была радостью и бедой, жизнью и домовиной, кормилицей и судьбой отцов, дедов, прадедов наших. Хорошо сказал автор предисловия псковский писатель Валентин Курбатов: «Книга странная и прекрасная — не по времени светлый гость...» Но — «не по времени»? Не ко времени? Ох, как ко времени!
       Ким СМИРНОВ
       


МЫ БЫЛИ КОГДА-ТО ЖИТЕЛЯМИ ТРАВЫ, И ЭТО ВРЕМЯ НАЗЫВАЛОСЬ: ДЕТСТВО
Предлагаем вниманию читателя несколько фрагментов из книги Дмитрия ШЕВАРОВА
       
       Мы все прикасаемся к чьему-то детству, не ведая того...
       Все вокруг заветно и заповедно, везде кто-то рос, взрослел, испытывал первые горести и таил первую влюбленность. Все — от водокачки до заброшенного киоска, где когда-то торговали мороженым «Ленинградское», — все, что вокруг нас, согрето этой невидимой заповедностью. Всякое дерево должно быть под защитой не только потому, что оно живое и неповторимое, но и потому, что оно — принадлежность судьбы, частица человеческого пейзажа.
       Мы не можем знать, касаясь мимолетного, что мы касаемся заветного, но мы можем быть осторожны в шагах и внимательны в прикосновениях. («Весна на скорых поездах»)
       
       Мы — семья не потому, что нам нравятся одни фильмы или одни политики, и не потому, что мы живем под одной крышей. Мы можем быть в разлуке и оставаться в то же время самыми близкими. Семья — это когда прорастают общие воспоминания, и 88-летний дед может сказать шестилетнему правнуку: «А помнишь, как мы ловили рыбу?» И тот радостно откликнется: «Помню!» И не важно, что рыбы эти были бумажные, а вместо наживки — удочка с магнитом...
       Как сиротливо был бы устроен мир, не будь в нем наших ежевечерних «А помнишь?». И разве это «А помнишь?» не есть уже ответ? И о бессмертии души, и о Боге. («Когда мы жили у большой реки»)
       
       Дочка спряталась в траве, упала в сухую теплынь. Слышу: давится там смешком, хихикает. Только по этому смешку и нашел ее. Сел рядом и тоже стал ниже травы.
       — А ведь я тоже когда-то был ниже травы, — сказал я.
       — И тише воды?
       — Не знаю...
       — Расскажи, какой ты был... Ну, когда ты был жителем травы.
       ... И я стал рассказывать, как однажды мы шли вот так же с дедушкой по лесу, и день был таким же, и вечер, и какое-то все было утихающее. И вот вышли мы на поляну. Ничего особенного, просто вечерняя поляна. Только видно, что косарь с нее ушел недавно. Трава лежит везде скошенная, свежая, вовсе не похожая на сено.
       Мы сели на эту траву, прислонились к пеньку, и сидели так долго, слушая, как тихо вокруг. Какие-то звуки подлетали к поляне и тут же исчезли. Даже непонятно было, что за звук подлетел: то ли машина по ближней дороге проехала, то ли пила «Дружба» где-то взвыла...
       А потом я услышал, будто кто-то перебирает скошенной травой, мнет ее в пальцах, перекладывает, приминает и она потрескивает. Она была, как живая, и немножко даже колыхалась у меня на глазах. Это было так странно и удивительно, что я припал ухом к траве и не мог оторваться от этого монотонного, многоголосого потрескивания, пришептывания. Трава определенно что-то хотела мне сказать...
       Дочка недоверчиво посмотрела на меня: «Что она могла тебе сказать — она же трава!»
       — Да, она трава, но она что-то пыталась мне сказать. До сих пор вот мучаюсь, не знаю... О чем может говорить трава? Давай вместе подумаем.
       Воздух остывал, и чистое небо над нами наполнялось послезакатной густой синью, но глиняная тропинка еще грела нам пятки, и мы шли, помахивая сандалиями. Мы думали, но уже про себя, дочка убежала чуть вперед... («Жители травы»)
       
       Россия последних лет так похожа на льдину, громадную льдину, отправившуюся в вольный дрейф. Крошится то один край льдины, то другой, из командирской палатки слышна ругань — там выясняют, кто главнее, и делят паек, где-то паника, а в сугробах митингуют... Все в этом замешаны, все участвуют, и лишь старики и дети отрешенно смотрят на это светопреставление.
       Стариков знобит то стыд за нас, то вдруг чудится удушливая близость того, что было уже пережито в детстве: баррикады, гражданская, Государственная дума, суд присяжных... Все смешалось, как и в начале века, в один клубок.
       Старикам кажется, что главное — это сохранять достоинство, и они пытаются его сохранить. Они держатся. Не говорят нам, за что, говорят просто: «Держимся...» Или: «Прорвемся, не сорок первый...» («Старики»)
       
       Загадочное слово «сень».
       Чтобы ощутить над собой умиротворяющий покров листвы, достаточно всего лишь прошептать это слово...
       Эпоха умирает не с людьми, а с их отзвуком, таящимся в теплом дереве, в теплых стенах и неискаженных берегах. Пока живы могучие и раскидистые старцы Михайловского и Спасского, Ясной Поляны и Абрамцева, эпоха не кончена, и мы с полным правом можем считать себя современниками Пушкина и Тургенева, Толстого и Аксакова. На последнем закате двадцатого века, я думаю, нам будет еще дано почувствовать свою несомненную принадлежность прекраснодушным временам, растянувшимся на два столетия. При всей нашей среднестатистической дремучести мы в культурном и этическом смысле замыкаем карамзинскую эпоху. Еще вовсе не редкие в нас сентиментальность и созерцательность, столь излишние ныне, — это, возможно, последние толчки наших каменеющих корней.
       И главное — Пушкин нам понятен пока без перевода. У нас безумно обедневший, но все тот же словарь. Тургеневский слог нам куда как роднее, чем нынешняя теле- и радиоабракадабра. «Саммит», «ваучер» и «брокер» минуют русскую речь столь же бесследно, как миновали ее «парторги» и «завмаги».
       В наших городах и поселках, построенных с умыслом запугать и запутать, в наших пригородах с печатью нищеты и разбоя — здесь мы родились, но здесь мы чужие. А родные мы лишь улетевшим просторным домам с мезонинами и башнями, где мы никогда не жили, да аллеям и рощам, где мы никому так и не признались в любви. («Под сенью»)
       
       Похоже, что в детстве мы живем, на век отставая от взрослого мира. И сейчас наши дети только подвигаются к концу XIX века, а самые маленькие еще где-то в его начале. Там, где уже были секунд-майоры и секунданты, но не было еще секундных стрелок в обиходных часах. Когда надо было сказать о секундах, говорили о мгновеньях, и каждый при этом полагался на свое ощущение мгновенья. Расстояния одолевались с сонной медлительностью. Но как много люди тогда успевали — и увидеть, и пережить, и перечувствовать, и написать обо всем этом!..
       Недавно я прочитал о рассекреченных исследованиях американских врачей, которые еще на заре реактивной авиации установили, что для человека нет ничего вреднее скорости. Скорость воздействует на клеточном уровне, разрушая и наше ощущение времени.
       Удивительно, но задолго до американцев Булат Окуджава сказал на одном своем концерте: «Я думаю, что нравственность обратно пропорциональна скорости движения. Может быть, потому я с таким интересом занимаюсь XIX веком...»
       Русский философ Алексей Лосев открыл в двадцатых годах, что с 1914 года время начало уплотняться и протекать скорее. И самое ужасное самочувствие у народа как раз в момент «сгущения времен». («Но прячутся за снегом города»)
       
       Чем же все-таки пахнет эта осень? Взрослые невольно начинают думать совсем над другим. Они думают: «Чем грозит эта осень?» Они наворачивают на этот вопрос свои невеселые мысли о ценах, выборах, конфликтах.
       Нюх на осень у взрослых отбит, как у собаки, всю жизнь сторожившей проходную парфюмерной фабрики. Они чувствуют тысячу искусственных запахов. Они слышат миллион придуманных ими звуков. Есть взрослые, которые по свисту пули определяют ее калибр. Или по шуму двигателя — тип самолета. Есть даже люди, которые гордятся тем, что у них есть политическое чутье.
       Но все эти люди не знают, чем пахнет осень... («Зеленый чай»)
       
       В белые ночи Петербург куда-то плывет. Тяжелый город теряет вес, фасады дворцов колышутся, когда мимо проносится трамвай, полный света и одиночества. Нет теней, нет сна, нет прочности ни в мыслях, ни в теле, ни в земле под ногами. Но льняное выбеленное небо, подпертое шпилем, обтекает покойно, как белье во дворе, и хочется лицом уткнуться в него, почувствовать на бьющемся горячо виске его холод...
       Около Эрмитажа художники рисуют портреты случайных прохожих. «Хотите шаржик смешной?» — «Нет, не хочу». В такую ночь не хочется быть смешным, хочется быть серьезным и почувствовать, что жизнь — это всерьез и надолго...
       Вечером старушка-контролер в Летнем саду предлагала мне понюхать веточку жасмина, а потом читала стихи: «И ваше платье цвета белой ночи мне третий век забыться не дает...» На этом месте ее сбивали, спрашивая про туалет громким шепотом, и всем она отвечала: «Детка, смело идите направо...»
       Говорят, что раньше ко времени развода мостов собирались многие сотни людей, влюбленных, веселых, беззаботных. Сейчас приходят немногие. Редко кто может позволить себе роскошь бессонной ночи. Слишком трудные пошли дни.
       Мосты, как всегда, пропустят корабли и сомкнут свои пролеты под утро, когда ласточки беспокойно и твердо перечеркнут небо над гулкими дворами. В булочную привезут горячий хлеб. И в какую-то секунду между сном и пробуждением нам так ясно привидится, что все хорошо, все рядом, и не было никакой войны и быть не может, и надо только сбегать за хлебом, сжимая мелочь в руке.
       И еще ночью был дождь, и всем стало легче. Мы куда-то причалили, и причал нам знаком. И хочется крикнуть встречающим, как Настенька в «Белых ночах» Достоевского: «Простите нас, помните и любите...» («Мосты и ласточки»)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera