Сюжеты

ОБСТРЕЛ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

Этот материал вышел в № 90 от 07 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Чеченские сироты получили гуманитарную помощь от проправительственного движения «Молодежное единство» Завершился двухнедельный благотворительный марафон, организованный «Молодежным единством» (МЕ) для сбора гуманитарной помощи...


Чеченские сироты получили гуманитарную помощь от проправительственного движения «Молодежное единство»
       
       Завершился двухнедельный благотворительный марафон, организованный «Молодежным единством» (МЕ) для сбора гуманитарной помощи воспитанникам Грозненского детского приюта № 1, эвакуированного в начале войны в Надтеречный район Чечни. Марафон, названный «Мы — едины», представлял собой серию концертов по городам Юга России с участием молодых эстрадных исполнителей всех регионов Северного Кавказа, усиленных Иосифом Кобзоном, актером-«гардемарином» Дмитрием Харатьяном и поэтом Александром Шагановым (автором шлягеров «Комбат», «Там, за туманами», «Малыш» и др.).
       30 ноября, при аншлагах, во Владикавказе (Северная Осетия) прошел заключительный концерт марафона, а 1 декабря подразделения МВД и МЧС доставили два КамАЗа подарков в село Надтеречное. Лидеры МЕ — депутат Госдумы Александра Буратаева и телеведущий Александр Школьник (ОРТ), а также главный режиссер всех концертов марафона Сергей Грушевский, решившие добраться с гуманитарной колонной до места назначения, — не могли скрыть шока от всего увиденного в Чечне.
  
       ... — Ты кто?
       Два огромных грустных глаза продирают сумерки, лишенные света. Это, как назло, в Надтеречном вырубили электричество — как раз к приходу гуманитарного каравана, и приютские комнаты в тревожном полумраке. Печальный мальчишечка крошечного роста — по московским меркам, лет не более шести — жмется спиной к раскаленной приютской буржуйке. Оттуда и смотрит на окружающий мир — но это взгляд не ребенка, а аксакала, завершающего свой жизненный путь.
       — Так кто ты будешь?
       — Я — Санька. Из Грозного.
       — Давно из города?
       — Год не был.
       Саньке, понятно, не шесть лет. И говорит он как взрослый мужчина. Мимо нас, туда-сюда, носятся приютские старшеклассники, разгружающие «гуманитарные» КамАЗы. Им, похоже, неплохо. Хохмят. Смеются. Легкие разговоры на бегу. Из рук в руки ловко «летают» подарки — как тут говорят, «из России» — все эти «добрые» коробки, мешки, свертки, пакеты... А по всему приюту и вокруг — десятки солдат и офицеров, приставленных охранять гуманитарный груз. А значит, шквал расчехленных, на всякий пожарный, взведенных снайперских винтовок, готовых к скорому употреблению автоматов, налаженных прицелов — всех мыслимых и немыслимых прибамбасов этой войны.
       Санька ежится. Саньке холодно, он будто бы озяб. Перебирает худенькими плечиками, и тогда сквозь сиротскую, на вырост, рубашку угадывается Санькино телосложение — оно типа «Освенцим».
       — А по фамилии тебя как, Санька?
       — У меня не та фамилия, которая вам понравится.
       — Почему, собственно?
       — Потому что вы из Москвы. У меня папа — чечен, только мама — русская. Я — метис.
       «Отец погиб, мать попрошайничает. Таких у нас большинство», — тихим осторожным эхом шелестит сзади на ухо воспитательница Индира Ацаева. Она очень спешит Саньке на помощь.
       Индира — ответственная за концерт для гостей. И видно, как она стремится побыстрее «сменить пластинку» — чтобы детям не задавали лишних вопросов и не травили душу.
       Наконец перегрузка завершена. Книгами, одеждой, мешками с крупой и сахаром, игрушечными зайцами и белками завалена самая большая приютская комната. На часах у ее дверей встает «охранник», вооруженный шваброй, — самый старший воспитанник приюта 18-летний Руслан, бойкий парень с открытым, типично русским лицом, да еще и одетый в косоворотку.
       Мы рядом только какую-нибудь минуту, а он уже говорит все о том же самом: «Мама — русская, отец — чечен. Оба сгинули».
       А еще, объясняет Руслан, он вызвался в охранники по собственной инициативе — мечтает о военной карьере, хочет служить в десантных войсках, бегает за местным военкомом... Но пока ничего не получается, не берут в десантники. Руслан объясняет ситуацию так: «Если папа был чечен, оружие, видимо, в наше время уже не доверят. И присягу принести не разрешат. Политика... Даже русская мама не считается».
       Наконец все готовы — «артисты» по местам, и Индира объявляет первый номер...
       
       Если считать, что все детдома в принципе похожи друг на друга, как и все детдомовские концерты (где всегда про маму, которая вот-вот придет-приедет-прилетит), то представление силами воспитанников приюта № 1, имевшее место 1 декабря в селе Надтеречном в честь тех, кто привез гуманитарку, оказалось совсем о других материях...
       Если девочка-подросток читала стихи, то обязательно о попранном человеческом достоинстве.
       Если разыгрывали сценку на двоих, то только со смыслом. Один мальчик бредет с мешком и поговаривает-покряхтывает: «Направо пойдешь — разденут. Налево пойдешь — разденут...» Подлетает другой и, изображая, наверное, мародера, резко выталкивает из себя: «Так раздевайся тут!» Это — современное устное чеченское народное творчество о принципах жизни в зоне, со всех сторон ограниченной блокпостами.
       А если уж песня, то история любви времен войны. Дитё лет одиннадцати поведало аудитории о встрече юноши и девушки в каком-то неведомом кафе, об их объятиях и рукопожатиях, о неожиданных выстрелах, о завязавшейся перестрелке, о любимой, истекающей кровью на руках у юноши, о ее холодеющем теле, о том, как стоял у свежей могилы...
       «И с собой уношу обожженную фотку твою...» Это — финал, последняя строка.
       Гости — в шоке. А девочки-«партер» подпевают и подтанцовывают, как будто так и надо, — и тут не детдомовский, а концерт «Иванушек». Из полумрака все упорнее горят огромные Санькины глаза. Руслан покидает «пост» у комнаты с гуманитарной помощью, протискивается и говорит, залившись от стеснения ярким юношеским румянцем: «Может, все-таки попросите за меня в Москве? Чтобы меня зачислили в десантники? Подтвердите, что я — нормальный, хоть у меня отец и был чечен? Что я как остальные...»
       А как, собственно, остальные?
       
       В Москве в вечнозеленой моде, как известно, стеб, и требуется подлить в свое поведение изрядную дозу цинизма, чтобы люди к тебе потянулись. Это к тому, что часть столичных газет, не вдаваясь в мешающие им подробности, уже успела покрыть привычным циничным саваном и этот северокавказский марафон в пользу чеченских сирот, и «Молодежное единство» за то, что посмело его придумать. Мне «Молодежное единство» тоже не родственники, но и от противной подробности никуда не деться: НИКОГО, кто так виртуозно стебался, просиживая штаны за московским компьютером, почему-то так и не оказалось там, в Надтеречном. Чтобы глаза в глаза — с мальчиком, поющим про «обожженную фотку». Чтобы сидеть напротив, как оплеванному — хоть ты и взрослый, и веселый, и в принципе находчивый по жизни — и не знать, что ответить.
       А тут еще Санька... Вот он уже и под рукой — отлип, наконец, от буржуйки, трется и ластится под руку. Как котенок. Как ребенок. А говорит все равно, как рубит — как взрослый, констатирует, любить словами не просит.
       — Санька, сколько ж тебе все-таки лет?
       — Уже десять. Я пошел в третий класс.
       — Нет! Нет! Нет! Он еще во втором! — вопят окружившие нас «шпингалеты».
       Санька и бровью не ведет. Отрезает:
       — В третьем я. Я никогда не вру.
       И добавляет точно так, как все дети во всех детдомах мира:
       — Если буду врать, мама никогда за мной не придет. — И ни слезы. Ни всхлипа.
       — А когда ты в последний раз ел шоколадку?
       Тут-то и заплакал. И молчок. Надолго. Навсегда — до самого конца нашего свидания — это когда московских гостей увозили из Надтеречного под охраной БТРа...
       Каждый имеет право на свои отсчеты, координаты и критерии. Предлагаю свои.
       ...Если ребенок надолго задумывается при ответе на вопрос, когда он в последний раз ел шоколадку и так и не может ничего конкретного вспомнить, но совсем не вздрагивает ни при автоматных очередях, хоть они близко, хоть далеко, ни при гуле артиллерийской канонады, — это и есть Чечня конца 2000 года.
       ...Если ты видишь совсем маленького мальчика и соответственно с ним разговариваешь — как с 5–6-летним первоклашкой, но вдруг выясняется, что родился он в Грозном как раз десять проклятых лет назад и поэтому страдает дистрофией, — это и есть наша Чечня на сломе веков.
       В стране растут тысячи детей, которые так и не узнают более или менее пристойного времени жизни, что принято называть беззаботным детством или хотя бы чем-то похожим на него. Поезд этих детей ушел со станции «Война». Навсегда. И что же делать — спросите вы? Ведь впереди паровоза обычно не бегают, хоть и трещат об этом?.. Что же делать? Чем сердце успокоить?
       Во-первых, чеченским военным сиротам очень нужна материальная помощь и поддержка. Трусики, штаники и ботинки. Потому что надо выживать. Во-вторых, и без муки — никуда. В эту зиму особенно, она опять военная и блокадная.
       Есть в этом физическом ряду и в-третьих, и в-четвертых, и в-десятых. Сами знаете, кто имеет детей, сколько всего надо.
       Однако все, что творится сегодня в Чечне, где раскол проходит прежде всего по сердцам и душам — причем вне зависимости от национальности тела, в котором эта душа располагается, — требует наших упорных усилий и напряжения воли совсем иного рода. (Если, конечно, мы в принципе хотим благожелательного для всех нас исхода.) Детям в Чечне — более всего, что есть осязаемого на нашем свете, — требуются сейчас то ли Януши Корчаки, то ли докторы Гаазы. А лучше и то, и другое. Педагоги-фанаты, герои-энтузиасты в одном лице. Причем не чеченской национальности.
       Почему именно так — не чеченской?
       Чтобы втолковать, внушить, заставить верить: они — не второй сорт в стране, они — как все. А взрослые чеченцы, пережившие несколько войн подряд, перемешавшиеся в гражданском противостоянии кланов и тейпов, ничего подобного сделать уже не способны.
       Если же этого не случится, если все, как всегда, будет пущено на самотек, и Санька не перестанет стесняться своей фамилии, а Руслан так и не попадет в десантники без каких-либо ему разъяснений, — наши проблемы на Северном Кавказе можно считать бесконечными.
       ...Первым такого детдомовского концерта не выдержал Александр Школьник. Он запросил гитару, и она нашлась, и он стал петь о ежике с дырочкой в правом боку, о воронах, затеявших выступать хором...
       Приютские, оказалось, ничего этого не знали — и Школьник выучил с ними известные всей остальной стране незамысловатые куплеты.
       
       Тут и померещилось: в приютской комнате уже стало уютнее. И даже «метис» Руслан, хоть и 18 военных ему лет, опять превратился в ребенка, насвистывающего ежиком...
       А в целом в Чечне без перемен за истекший год. Вертолеты, шарахаясь от обстрелов, по-прежнему летают прямо над землей — временами на уровне автобусных крыш. Да еще то и дело извиваясь в противозенитном маневре — шокируя тех, кто живет и не знает смысла этого характерного виража в чеченском небе.
       Будто и не год войне. И смерти каждый день. И нет зрелища печальнее, чем новобранцы — свежий призыв, кто попал прямиком на северокавказскую сковородку. Зашуганные офицеры. Задерганный спецназ. Никто уже не заикается о победе — только пьют, не чокаясь, по погибшим. Ежесуточно — как завтрак, обед и ужин — «сотые», «двухсотые», «трехсотые». В переводе: тяжелораненые, убитые, раненые... И надо видеть глаза солдат, их провожающих «на Родину»: в них одно — желание выжить. Любой ценой. Той самой, которую, куда лучше песен, вызубрили чеченские сироты.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera