Сюжеты

ТЕАТР ВОЙНЫ — ЭТО АНАТОМИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Этот материал вышел в № 90 от 07 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Можно ли рисовать то, на что невозможно смотреть Нам ежедневно показывают войну. И мы привыкли. Думать о войне бегло, вскользь, по три минуты в день, смотря сюжет в выпуске новостей. Или не думать вовсе. Если долго колоть в одно место, оно...


Можно ли рисовать то, на что невозможно смотреть
       


       Нам ежедневно показывают войну. И мы привыкли. Думать о войне бегло, вскользь, по три минуты в день, смотря сюжет в выпуске новостей. Или не думать вовсе. Если долго колоть в одно место, оно перестанет реагировать на боль
       
       Художник Геннадий Добров всегда брался за вещи, которые были не только не-искусственны, но скорее антиискусственны, антиэстетичны. Он никогда не был на войне, а всю жизнь рисует ее последствия — безжалостно откровенные и неизбежно отбрасывающие к причине: почему? Но кто сказал, что искусство должно ублажать? Вот Добров— он хочет потрясать.
       Так было с самого начала.
       Конец пятидесятых. Живописный факультет Суриковского института. Обнаженная натурщица. Все рисуют изгибы, тени, передают пластику. Студент же Добров видит проститутку в туфлях и с накрашенными губами. Подходит преподаватель: «Окончишь институт — будешь рисовать проституток. А пока — учебная работа: розовая тряпка, желтое тело».
       Может, действительно незачем человеку помнить, что на самом деле он состоит из грязных снов, праха, боли и хрупких костей. А Добров это видел, когда работал санитаром в приемном отделении «Склифа», пожарником и постовым на улице. И даже еще раньше — в родном Омске на базарной площади, где собирались все городские калеки. Выставляя свои культи, инвалиды вымаливали копейку. Им подавали. Нехотя, брезгливо. Отец Доброва твердил: «Они бездельники, они могут работать!» И, глядя на жалостливого сына, грозил не взять с собой в коммунизм.
       Коммунизм предполагал гармонию и благолепие. Человек был сделан из гордости за Родину, великих планов и непоколебимого оптимизма. Даже от пейзажей разило убежденностью в собственном величии.
       Между тем война оставила 28 миллионов инвалидов. И Добров стал рисовать убожество, нищету и немощь. Он ничего не придумывал — страдание выползало отовсюду, нарастало на мощном государственном теле, язвило.
       Много позже о прекрасной технике Доброва заговорили профессионалы. Но — пессимист. Никто не будет выставлять уродства. И не выставляли.
       
       Преподаватель Доброва, художник Е. А. Кибрик, подкинул идею — пробраться на Валаам, в древний монастырь. Еще в конце 40-х вождь народов выселил туда инвалидов. Дабы не травмировать взоры видом увечий. Очевидцы рассказывали, как это страшно: люди без рук, без ног, заброшенные, ничьи. В интернате работали нянечки. Государство выделяло деньги. Но инвалиды почему-то уходили — кто мог — по замерзшей Ладоге. Бросались с колокольни. В середине семидесятых Добров застал там мерзость запустения, разбитые колокола и звериный помет на паперти.
       Художник сделал несколько рисунков, которые объединил в графическую серию «Автографы войны». До него никто в советской живописи не говорил так о последствиях войны. Автор показывал трагическое одиночество человека, изувеченных людей и искалеченные войной судьбы.
       Он все время думает, как потрясти спокойного, оптимистичного обывателя — этот каждодневно навьюченный люд, утопающий в житейской бытухе.
       Весь вопрос — зачем?
       
       Только в 85-м Геннадий Герасимов, тогдашний руководитель пресс-центра МИДа, помог устроить показ для иностранцев. Работы были вывешены. Боль, растворенная в немощи, вызвала оцепенение и тяжелое, мучительное воспоминание о войне..
       Вскоре сообщения об «Автографах войны» появились во всех изданиях — от газеты «Известия» до журнала «Трезвость и культура». Его наконец узнали. Заговорили о «новизне художественного языка», «выразительности линий». Впрочем, заметили и сильнейшее психологическое давление. Тогда рисунки сняли со стен. И стали показывали по одному, ставя каждый на мольберт.
       
       Потом Добров рисовал Афганистан и Чечню. Тогда, в первую войну, сведения были скупее, потери — меньше. Почти никто не говорил о заложниках, о том, как умирают солдаты, не находили подвалов со сгнившими телами, не крутили пленок, снятых боевиками.
       Вторая чеченская была раздроблена на информационные сводки. Ее вводили в кровь людей гомеопатическими дозами. Появилась та самая привычка к войне, невосприимчивость к ней. Только военные фотографии укрупняли подробности, но снимки выбрасывали вместе с позавчерашней газетой. Журналист Невзоров снял «Чистилище». Порог чувствительности давно был завышен.
       
       Художник Добров снова нарисовал войну. Он поехал в Ростов-на-Дону, в Центральную судмедлабораторию Минобороны РФ — ту самую, 124-ю. Начальник Владимир Щербаков показал художнику пленки: около тысячи фрагментов человеческих тел. До него эти видеозаписи видели только специалисты по идентификации и люди, разыскивающие своих родственников. Крупные планы — шрамов, родинок, пятен, татуировок. Обугленные конечности, ошметки кожи, струпья. Изувеченные лица, выколотые глаза, рты, разодранные в крике.
       — Мы привыкли, что мертвый человек — чистый, спокойный, — говорит Добров. — Но на этих видеопленках он продолжает жить, кричать, курить, хотя больше нет ничего, кроме руки с сигаретой.
       Щербаков запретил публиковать работы, и Добров пообещал. Но после того, как пленки были показаны в Страсбурге, на очередной сессии ПАСЕ, Добров нарушил свое обещание и отнес работы в журнал «Новое время». Четвертого июня вышел очередной номер. На обложке — «номер один» — танкист, погибший при штурме Грозного 26 ноября 1994 года, и внутри все десять рисунков.
       Рабская точность в изображении голой фактуры. Вот лицо беженки. Вот чьи-то кости. Вот два черепа, под рисунком написано: «Чеченец и русский». (Скажите, это делит людей или объединяет жертвы?) Вот сердце, дважды простреленное. Вот солдат — совсем пацан, с крестом и иконой на груди, в руке граната. Его привезли в лабораторию в феврале 96-го — тогда кампания считалась завершенной. Вот другой — от туловища только половина. Левой рукой парень до последнего сжимает фигу.
       — Видели ли вы что-нибудь страшнее этого? — спрашиваю у Доброва.
       — Нет.
       Свои рисунки художник назвал антивоенными. Он сделал их тогда, когда упоминание о Чечне вызывало только равнодушный зевок. Люди не устали — привыкли. Чужие потери, разрушения, боль уже никого не трогали. Со временем люди обрастают цинизмом, как панцирем. Почти все, но художнику, возможно, этого не дано.
       А это просто новый поворот темы. Идентичность образа и реальности выразила осмысленный протест бессмыслице.
       Талант бесстыден и неизмеряем. Как для филолога не существует запретных слов — нецензурной брани, например, так для художника не табуирована даже тема смерти.
       Его нормальность и мера одаренности, конечно, вызывают споры. Специалист по маргинальному искусству найдет в работах крайний натурализм. Психолог отметит неадекватность, отклонения от нормы...
       Но не в том суть.
       Война — дикость. Гнусность и глупость. Скажите, она ужасает вас?
       Меня — да. Теперь особенно.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera