Сюжеты

ВЕЧНЫЙ НОВИЧОК

Этот материал вышел в № 92 от 18 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ВЕЧНЫЙ НОВИЧОК Десять лет назад я брала у Вадима Абдрашитова первое интервью. Оно называлось «В ожидании Луки», и речь в нем, помимо прочего, шла о том, что хватит чернухи, пора утешать. В Москве еще рокотало эхо путча; россияне в кино не...


ВЕЧНЫЙ НОВИЧОК
       
       Десять лет назад я брала у Вадима Абдрашитова первое интервью. Оно называлось «В ожидании Луки», и речь в нем, помимо прочего, шла о том, что хватит чернухи, пора утешать. В Москве еще рокотало эхо путча; россияне в кино не ходили вообще и в частности, и прогноз Абдрашитова звучал так:
       «Лет через пять народ вернется в кинотеатры. Вернется в тот момент, когда мы начнем снимать истории про золушек. Жизнь будет все хуже; телевидение будет крепчать в показе окружающего ужаса — и кинотеатры станут убежищем грез...»
       Вадим Абдрашитов по первому образованию физик, работал начальником цеха, производя для населения цветные кинескопы. Словом, человек стоял на земле и улавливал тренированным мозгом всякую тектоническую вибрацию. Кое в чем он ошибся. Народ в кинотеатры действительно вернулся — в те, что остались, а также в новые, если кому по карману. Правда, крутят там не про золушек. Крутят главным образом «Брат-2», фонетически — «братва», основная тема жизни, отраженная кинематографом. Функция Луки и Золушки отдана рекламе, где под знаменем своей бандерши тети Аси на ниве наших счастливых грез трудятся прекрасные идиотки, постигшие секрет успешной сухости мозга.
       Но общие тенденции Абдрашитовым намечены верно. А хоть бы и нет. Все равно встречаться и разговаривать с Вадиком — одна сплошная радость, поскольку в его умном лице мы имеем отрадный случай — режиссерский и человеческий суперкласс счастливо совпадают. Здесь в титрах — особая благодарность Михаилу Ромму, Льву Кулиджанову, Юлию Райзману.
       И отдельной строкой — Александру Миндадзе...
       

  
       — 25 лет вы вместе. Ведь были наверняка и другие предложения? Почему именно и только Саша?
       — Предложения были... Но у Миндадзе — живые люди в живом времени, понимаешь? Такую стереоскопию среды, времени и человека я ни у кого больше не встречал. И все 25 лет мы ставили перед собой абсолютно новые задачи. Каждую картину начинали с нуля. Это главное.
       — Но все-таки ваши фильмы несут на себе такой мощный отпечаток личности по имени Абдрашитов-Миндадзе... «Я тебе один умный вещь скажу»: ваша репутация в кино — абсолютная честность. Может, это и есть алгоритм? Шампур, на котором вы сидите четверть века...
       — Делать кино очень сложно — огромная затрата жизни. По-настоящему работать можно только при условии такого внутреннего движителя: невозможно не снять эту картину. Нам должно быть интересно. И больше ничего. А что касается цензуры... «Охота на лис» была, например, просто растоптана начальством. Герой мечется как медведь в клетке — это еще почему? Как у благополучного советского рабочего, живущего по канонам советской действительности, может быть не радостно, не спокойно на душе?! Я отказался вносить поправки и был отстранен от картины — практически уволен, когда картина была уже готова. Собрались начальники и стали «доводить картину до ума»... Руками этих людей было выброшено шесть эпизодов. Нам удалось вернуть пять. Шрам этих идиотических усекновений на картине заметен. Но это закаляло нас и воспитывало начальников. Мы относились к цензуре как к данности. Дважды два — четыре. Это факт и не повод выходить на трибуну. Государство дает деньги, государство будет в претензии. Это тоже факт. Но и они привыкали с нами считаться.
       — Такая «брестская крепость» в работе, когда стоишь до последнего и — никаких уступок, никогда, — это же крайне неудобно, куча неприятностей...
       — Из очереди на квартиру выкидывали, били рублем...
       — Депрессии, «жизнь немила» — бывало?
       — Вот этого никогда. Если мы везли картину на приемку в Госкино, на студии накрывался стол. И если не принимали — стол все равно шел в дело. Ну, не сдали. Значит, будем брать измором...
       — Отрицательный результат — тоже результат?
       — Конечно. И потом, неожиданных-то ударов, в общем, не бывает. Всегда примерно знаешь, чего от них ожидать... Ну вот — конец 79-го года, завершаем съемки «Охоты на лис» и вовсю уже думаем о «Параде планет», уже готов сценарий «Сборы»... Последний съемочный день. Вернее, ночь. Отсняли в вокзальном ресторане Серпухова последние кадры, утром погрузились на электричку и покатили в Москву встречать Новый год. В электричке купили газеты, а там обращение Бабрака Кармаля с просьбой оказать братскую помощь афганскому народу. Началась афганская война. И я сказал: все, Саша, нам похерят «Парад планет» с его безумной игрой в войну, в жизнь и смерть... И мы поехали не домой, а сразу в Госкино, и там подтвердились все мои опасения. Ну что ж... Стали делать «Остановился поезд» — параллельно готовясь к «Параду планет».
       — А как это возможно: делать одно, а думать о другом?
       — Все возможно. На «Поезде» мы встретились и подружились с Олегом Борисовым. Поняли, что это наш актер — гениальный, способный жить и творить в параллельных мирах и думать о многих вещах сразу... Мозг вообще большой, там много всего умещается.
       — Без противоречий?
       — Вот ты правильно сказала: «алгоритм». Способ мышления, позволяющий решать разные задачи, на разных языках, но...
       — С общим вектором?
       — Скорее в пространстве одной ниши.
       — А что это за ниша? Современная притча? Психологический памфлет?
       — Любая частная история: отношения мужчины и женщины или столкновение на железной дороге — это рассказ о способе жизни. И если рассказывать эту историю правдиво, ты неизбежно говоришь о времени, за которым встает способ жизни страны...
       — В фильмах Абдрашитова — Миндадзе почти всегда борются два начала: иррациональное, условное — и едва ли не публицистическое. Кто из вас «фантаст», а кто — носитель социальной приземленности?
       — Все это переплетается — и в кино, и в нас... Многое определяется актером. И материал, конечно, диктует свой язык. Мы очень долго искали материю «Парада планет»: степень условности, природу условности... Там очень много нелепого с точки зрения бытописательства. Люди находятся между двух миров: убиты, но живы. И совершают путешествие по своей памяти, жизни, совести... И все это про жизнь — реальную, нашу.
       — И наоборот? Сюжет, задуманный как «совковый» конфликт...
       — «А давай-ка теперь про безобразия на железнодорожном транспорте»? Нет, конечно. Характер — вот повод и мотив. А Олег Борисов привнес сюда еще такой космос своей личности...
       — Ты сказал «наш актер». А что это такое — ваш актер?
       — Наш актер — тот, с кем интересно работать. Мы закончили съемку «Остановился поезд», не сняв два эпизода. Вообще не снимали. Потому что имели дело с Борисовым и с Солоницыным. И все, что мы вложили в те два эпизода, эти актеры уже сделали в картине!
       — Можно сейчас сделать картину «Остановился поезд»?
       — Ну можно, наверное. Но совсем по-другому. Откровенность высказывания, прозрачность политики делают короче путь между замыслом и результатом...
       — Доступность темы, мне кажется, лишает творчество упругости. Нет сопротивления — и ты проваливаешься в какую-то пустоту. Поэтому мне меньше других твоих фильмов нравится «Время танцора»: в нем вдруг появилась аморфность. Раньше была сплошная мускулатура — фильмы состояли из мышц. А сейчас — видимо, потому, что время аморфное, — вы и сами вдруг будто провалились в какую-то пустоту.
       — Бисмарк, что ли, сказал: искусство рождается в неволе, мужает в борьбе и гибнет при свободе. В этом есть правда. Но я бы не согласился, что «Время танцора» — аморфное кино. Это картина об аморфности. О полном релятивизме устоев человеческой жизни, о бездомности — поэтому такое ощущение она вызывает...
       — А сам ты — из какого дома?
       — В каком-то смысле — тоже бездомный. Офицерский сын: «мой адрес — Советский Союз», родина в буквальном смысле. Мы жили везде. Мотались по всей стране. В Сибири, на Камчатке, на Сахалине, в Москве, в Ленинграде, в Казахстане... Только успевал из школы в школу. Вечный новичок. Кочевое детство. Помню, в степи жили, город — крупный железнодорожный узел. Только железная дорога — и больше ничего. Будто бы вся страна — на колесах. И так оно и было! Люди ездят с места на место, значит, встречаются, расстаются, меняют место жизни, а значит, и саму жизнь... Вот что интересно. Образ железной дороги — это перемена участи в буквальном смысле.
       — А ведь это и есть ваша тема... Такое детство дает очень объемную картину жизни. Теперешнее кино не кажется тебе худосочным оттого, что эти московские мальчики все придумали?
       — Момент вторичности силен. Но и жизненный опыт — вещь относительная. Что такое режиссер в 25 лет? Он сформировался в новые времена. В зыбкое, неструктурированное время, которое и есть его опыт. Все можно, но они не знают, что именно... Что такое хорошо? Что плохо? Время нравственного релятивизма...
       — А следовательно, и художественного? Идеологи «братвы» искренне считают, что делают правильное кино, нужное народу.
       — И по-своему они правы. Есть кинематограф, и есть киноискусство. Фильм «Титаник» не пахнет киноискусством. Но это безусловное достижение кинопроизводства. Идеальный продукт цивилизации, пригодный к потреблению в Африке, в Киргизии, в Москве, в Нью-Йорке, в Париже. Кинематограф занимается тем, с чего он начинал, и пусть он этим и занимается. Это балаган — и развивается как ярмарочный балаган, и очень мощно.
       — Проекция конфликта цивилизации и культуры?
       — Да! И сейчас это противостояние ощущается особенно остро. Противоразвитие даже. Совершенно разные процессы — с полярными векторами. Цивилизация наращивает обороты чрезвычайно мощно. Особенно наглядно — на примере России. Подняли железный занавес — и мировая цивилизация хлынула сюда мощным потоком...
       — Который смыл культуру?
       — Еще нет, но культура уже захлебывается.
       — Ты считаешь, что Россия отражает мировые процессы?
       — Не отражает, но подвержена им. Она втягивается в русло планетарного развития. Нельзя существовать только своей «особливостью». Чтобы нас услышали, мы должны предъявлять продукты, в том числе продукты кинематографа, на уровне мировых стандартов: то есть понятные, сделанные на понятном языке. В Европе сейчас тот же самый процесс: усредненное, лишенное национального своеобразия кино. Но, например, во Франции народ вдруг пошел на французское, на свое кино. А не на американское. Очереди стоят на Елисейских полях. Это синусоида. Мы сейчас в нижней ее точке. Но я не думаю, что это падение в бездну. Мы переживаем то же, что и весь мир, — синфазно ему. Просто у нас эти процессы весьма рельефны.
       — Ты руководишь студией «Арк-фильм» на «Мосфильме». Рассматривая сценарии, которые вам приносят, вы сообразуетесь с личным вкусом?
       — Ну нет, конечно. Мы не откажемся от проекта, который явно работает на кассу, но при этом грамотный, энергичный сценарий и профессиональный режиссер при нем... Не так часто это бывает.
       — Профессия уходит из кино?
       — Во многом уходит. Средний советский фильм по профессии выше нынешнего. По всему: по драматургии, по актерской игре, по работе режиссера, по монтажу, по музыке, по операторским делам...
       — Но феномен в том, что те же самые режиссеры, которые в советское время снимали, как ты говоришь, профессиональное кино, сейчас снимают то, что с ним рифмуется...
       — Они не научились снимать развлечение. Ведь это сложно — снять детектив, пальбу, мочиловку... Драматургическая рыхлость. Режиссерская вялость. А отсюда — дефицит профессии и во всех звеньях.
       — Так рынок запрашивает, что ли, непрофессиональную работу? Зритель хочет эту рыхлую туфту?
       — Успех «Титаника» доказывает это. Что происходит с «Оскаром»? Вспомни, какие фильмы получали «Оскара» когда-то — и какие сейчас. Дайте нам простейшее. Жвачку. Не думать и не чувствовать.
       — «Кино и власть» — уже из разряда проклятых русских вопросов. Что реально дает сейчас кинематографу власть, кроме обещаний?
       — С одной стороны, министерские планы коллективизации, все эти «колхозы» в кинематографе — абсолютно губительны, как ты их по-модному ни называй: акционированием там или холдингом... С другой стороны, «Мосфильм» (то есть практики) разработал программу по возрождению национального кино, где четко и системно изложены способы государственной поддержки кинематографа. Для меня, например, реакция на программу будет абсолютным показателем: хочет ли вообще власть сохранить российскую кинокультуру?
       — Десять лет назад мы говорили с тобой об «Армавире». О метафоре катастрофы. Вернее, посткатастрофности. О том, что мы не знаем, куда плыть, мы не узнаём друг друга и теряем себя. Жизнь не просто изменилась, она сломана — и мы не сможем плыть дальше, пока не восстановим связи, разрушенные не кораблекрушением, а самим 70-летним круизом. Вот это тяжелое психологическое состояние общества, мироощущение «после катастрофы» вы сформулировали, как всегда, на шаг раньше, чем оно оформилось в общественном сознании. Какие перемены отмечают сейчас чуткое ухо Миндадзе и внимательный глаз Абдрашитова? Что происходит с этими «разрушенными связями»? Короче — «куда ж нам плыть?»
       — Великий философ Киреевский говорил, что «под громким вращением общественных колес таится неслышное движение нравственной пружины, от которой зависит все». А мне доказывают, что главное — преодолеть очередной кризис, накачать экономическую мускулатуру... И вот возникает чудовищной простоты вопрос. Россия, когда мы ее потеряли, была развитой страной, с мощным экономическим потенциалом. И вдруг — космический провал всего, что было создано! Почему? Да потому, что большевики пришли на готовое: не было нравственной пружины, она давно проржавела.
       — Но если она проржавела к тому времени, что же с ней произошло за 80 лет? Полный распад? Куча пепла?
       — Вот и я думаю: что там у нас внутри? Как на пепле-то существовать?
       — Пусть не нравственная пружина, но хоть какая-никакая бессмертная душонка-то там жива? Как ты думаешь?
       — Я надеюсь. Потому что жизнь как-то ведь идет... Но, как всякая жизнь после катастрофы, она восстанавливает прежде всего простейшие связи — на межличностном уровне. Поэтому сегодня главное — рассказать просто о частной жизни. Без затей. Именно так появились итальянский неореализм, французская «новая волна», новое немецкое кино, независимое американское кино.
       — Это путь свободы?
       — Безусловно. Хочется верить, что куда-то туда и «поплывем», к такой «перемене участи».
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera