Сюжеты

ЧТО МЫ ВКЛАДЫВАЕМ В ЗВЕЗДЫ

Этот материал вышел в № 93 от 21 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Интервью с академиком Гурзадяном, который живет запрокинув голову Этот космический центр расположен недалеко от эллинистического храма первого века Гарни. Не правда ли, немного странное соседство? Впрочем, подобная странность и в самом...


Интервью с академиком Гурзадяном, который живет запрокинув голову
       
       Этот космический центр расположен недалеко от эллинистического храма первого века Гарни. Не правда ли, немного странное соседство? Впрочем, подобная странность и в самом руководителе центра академике Григоре Арамовиче Гурзадяне: он, как мне думается, в постоянном полете в космос, но вместе с тем другим своим профилем обращен в далекое прошлое.
       А можно ли так мыслить одновременно в двух измерениях, одно из которых — космос, другое — Эллада, Древний Рим, Парфия, страна эфиопов, Египет? И конечно же, Армения эпохи Тиграна Великого — супердержава, империя... Можно.
       Когда по каждому поводу есть что сказать — это зрелость.
       А когда по каждому поводу есть что вспомнить, то это, конечно же, старость.
       Академику Гурзадяну есть и что сказать, и что вспомнить
       
       Сколько звездочек на погонах звезд?
       Уже привык к его фамильярному отношению к небу. Он говорит о звездах, о космосе, как о хороших знакомых и добрых приятелях, чьи повадки ему известны.
       — Пятнадцать миллиардов лет назад был Большой Взрыв, — оповещает меня ученый. — Он заложил начало формированию материи, то есть элементарных частиц. Кстати, есть теоретики-астрофизики, которые не верят в Большой Взрыв.
       — А до этого что было? — еле сдерживаю негодование по такому вот высокомерно точному объяснению безумно отстраненного прошлого.
       — Абсолютно ничего, — спокойно отвечает Григор Арамович и, устремив на собеседника острый взгляд, терпеливо продолжает: — Возьмем, к примеру, дерево. Какое оно разное во временах года! Пышное весной и летом, осенью облетает листва, и оно сиротливо-голым встречает зиму. Развитие Вселенной следовало приблизительно подобной схеме чередования. Некогда она была голой, как зимнее дерево, без звезд.
       — Не смею вас перебивать, — говорю, придвигая диктофон к академику, а про себя думаю: в конце концов, лучше ликбез, чем безликий разговор.
       — Потом, многими миллионами и миллиардами лет позже, появились зачатки звезд, галактик. Звезды собрались и как бы сложились в галактику. Когда-нибудь все это кончится. — Григор Арамович произносит это убежденно, без фатализма, как человек, всецело доверяющий законам физики или еще каким-то законам. А каким? Я не спросил.
       — Вы имеете в виду биологическую жизнь?
       — Нет, жизнь нынешней Вселенной кончится.
       Академик ощутил извив одной незрелой мысли собеседника и поделился, похоже, давно продуманным:
       — Нынешние законы физики соответствуют нынешнему миру. Станет мир иным — изменятся и законы физики. Это слишком отвлеченный разговор, — махнул он рукой. — Он может вызвать усмешку.
       Собственно, если меняются законы морали, то почему бы не измениться физическим законам? Тут же приходит на ум кантовское удивление звездным небом и законом нравственности внутри.
       Странный человек: живет запрокинув голову.
       — О звездах вы говорите, как о живых существах.
       — Нет...
       — Но нежно.
       — Это другое дело.
       — Допускаете ли, что звезда может страдать в одиночестве?
       — У звезды ощущения отсутствуют.
       — Представим себе, что три тысячи лет назад планета Сатурн стояла над Вавилоном и он развалился.
       — Ну что вы!
       — Астрология — это глупость?
       — Мне всякий раз неудобно, когда девицы с голубого экрана делятся астрологическим прогнозом...
       — Но на Луне случаются приливы и отливы.
       — Физические явления. А девицы говорят о деньгах, счастье, женитьбе...
       — А лунатики?
       — Это медицинский факт... Они делают астрологические прогнозы, не стесняясь меня!
       — Плутарх учит, что легче простудиться в полнолуние.
       — Пока доказано только влияние солнечных вспышек на сердечную деятельность — прилив элементарных частиц, взаимодействующих с человеком. Как если бы вы стояли перед ускорителем. Атмосфера Земли — это космический скафандр, защита от этих частиц.
       — Звезды неодушевленны? Они, как телеграфный столб, булыжник, разбитая посуда, башмак?..
       — Конечно.
       «Вот вы и попались, почтеннейший, — возликовал я, — вот я вас сейчас срежу». И спросил:
       — А почему, если звезды такие тупые, как неодушевленные предметы, они любят парность, а камни — нет?
       — По законам небесной механики, — удивился он моему агрессивному удивлению.
       Ах, эти законы! Всякое неподчинение им делает тебя преступником. Даже если они отражают механику звездного неба. «Пройдите-ка, гражданин Земли, в участок, — строго говорит офицер звездной милиции с россыпью звездочек на погонах, — больно вольно рассуждаете».
       Шекспировский Кассий читает нравоучение:
       — Не звезды, милый Брут,
       а сами мы
       Виновны в том,
       что сделались рабами.
       Наслушавшись, Брут убил Цезаря. А при чем тут благосклонность звезд или их неблагосклонное расположение? Совершенно ни при чем.
       Однажды Гейне поздно вечером навестил Гегеля. Тот был занят работой, и поэт подошел к распахнутому окну и долго глядел в теплую звездную ночь. Его «охватило романтическое настроение... и он начал вслух фантазировать о звездном небе, и божественной любви, и всемогуществе, которое разлито в ней, и т. д. Внезапно он, совсем забывший, где находится, почувствовал руку на своем плече и одновременно услышал слова: «Дело не в звездах, дело в том, что вкладывает в них человек!» Он обернулся, перед ним стоял Гегель».
       Цитату эту я выписал и передал Григору Арамовичу. Он прочитал и ничего не сказал.
       Не знаю, почему.
       
       Достойная мысль вообще двумерна: глубина, достигаемая самопознанием, и высота, когда мысль, воспаряя, обобщает. Честно говоря, Гурзадян дал повод к такому выводу: академик — автор примерно сотни эссе об архитектуре, поэзии, живописи... С некоторыми его сочинениями я знаком, однако более всего пленяют холсты кисти Григора Арамовича. Выстави он их на аукцион — мигом разберут! Что за прелесть его пейзажи, сама Армения, расцвеченная весной...
       Это как же так получается: академик частенько повторяет Пифагоровы слова о том, что смысл человеческой жизни — поднять голову вверх и смотреть на небо... а сам упоен природой земной, цветами на ней, деревом, бормотанием ручейка, камнями горячими. Оно и есть глубина. Обобщение — работа, окунувшись в галактику.
       Чушь собачья, лирика! Главный труд ученого — обсерватория в космосе, «Орион-2» в космическом корабле «Союз-13». Она считается крупным достижением в космическом астрономическом приборостроении. Можно бы привести выдержку из книги об этом уникальном эксперименте, руководителем которого был Гурзадян. Но это, поверьте, скучно непосвященному, даже более того. Все равно что гармонию Суламифь разъять алгеброй детализации: брови библейской красавицы выщипаны, волосы на ногах сняты эпиляцией, пользуется косметикой фирмы «Орифлейм»... А метафорично достижение «Ориона-2» сводится к тому, что если раньше звезды изучались в замочную скважину, то аппарат этот распахнул широко врата в даль небесную. Разница!
       
       Когда напротив сидел Он
       В дружбе стариков не меньше прелести, нежели в дружбе детей. Перед очередным вояжем на землю предков Уильям Сароян писал ереванским властям, что не нужно ему заказывать отель, он будет гостить у Григора Гурзадяна в Гарни.
       Они встретились в гарнийском центре и два с половиной часа проговорили с глазу на глаз.
       — Уже к концу мы впустили в комнату ватагу писателей и журналистов, томящихся за дверью, — рассказывает Григор Арамович. — Сароян напоследок спросил: «Э-э, Григор, скажи мне, Григор, если завтра человек на Земле исчезнет вовсе, Вселенная от этого что-нибудь потеряет?»
       Ладонь Сарояна часто и мягко рассекала воздух — чисто восточный жест, означающий вопрошание, недоверие и маленький деланно-скандальный протест. Они общались не как два доктора философских наук, а как два античных философа, обращаясь друг к другу на замечательное «ты». Уместно уточнить наблюдение — их возвышающее «ты».
       — Я ответил тут же: да, потеряет!
       Он очень удивился — как же так, ведь человек такой крошечный по сравнению со Вселенной... Я продолжал: «Во Вселенной много чего нет вовсе, музыки например, и вот появляется человек, он создает музыку — и Вселенная обогащается... С точки зрения физики музыка есть механические колебания, однако колебания строго упорядоченные, организованные... В атмосферах звезд, на... Солнце, да, генерируются механические колебания, но это не музыка, это — шум, что шум — грохот страшный... Наше счастье, что не доходит до нас этот грохот благодаря отсутствию материальной среды в межзвездном пространстве, которое может «транслировать» этот грохот до нас.
       Упорядочение в немыслимо жуткую какофонию звуков вносит человек. Исчезнет человек — исчезнет и музыка. Исчезнет дух — исчезнет и продукция человеческого духа: искусство, поэзия, живопись... И Вселенная обеднеет».
       — Видали?! Вы слышали?! — почти прокричал возбужденный Уильям Сароян присутствующим. — Я об этом вот такую книгу напишу! — Писатель обозначил толщину будущего сочинения большим и указательным пальцами. И уже обращаясь к академику Гурзадяну: — Книга будет о том, о чем вы говорили... и о чем не говорили.
       За окном видны горы, покрытые низкорослым кустарником.
       — Почему бы вам самому не рассказать о встречах с Сарояном? — спрашиваю астрофизика.
       — Это богатство Сарояна. Я говорил так, а не иначе потому, что напротив сидел он.
       Несколько месяцев спустя в шесть часов утра мне позвонили и сообщили, что во Фрезно умер Сароян: «Напишите о нем». И я посвятил этой великой светлой личности строку: «Человек среди народа и внутри замкнутого пространства — совершенно разный».
       Жаль, что его нет среди нас.
       
       Каждый ишак — ишак по-своему
       За столом, где мы пили доброе розовое вино, Григор Арамович вспомнил эпизод, связанный с одной картиной художника Мартироса Сарьяна.
       — С Мартиросом Сарьяном дружил долго и очень интересно. Отчего-то он питал ко мне симпатию и был снисходителен. А я — молодой и не в меру дерзкий. Смотрю, скажем, на портрет Мариэтты Шагинян: динамичное лицо и динамичный фон, кажется, ярко-желтые подсолнухи. «Мастер, — обращаюсь к Сарьяну, — две динамичные вещи друг другу мешают, глаз не может сосредоточиться». Сказал и испугался. А живописец обрадовался: «Каким ты видишь фон?» — «Горы, темное синее небо, армянский осенний пейзаж, умиротворяющий». Сарьян тут же это гениально изобразил за каких-нибудь полчаса!
       Теперь я сидел спиной к окну и лицом к развешенным на стене живописным работам.
       — Для улавливания красоты достаточно и мгновения, — Григор Арамович разливает вино, и я теряюсь в догадках, к вину ли сие относится или к предмету более возвышенного порядка. — Тот, кто может увидеть красоту в одно мгновение, — продолжает он, ставя на место холодный графин с неописуемо приятными плавными боками, — тот может поймать зигзаг молнии.
       — Хорошая фраза. — Сидящий напротив поднял бокал.
       — А еще был случай, — пропустив мимо ушей оценку, засмеялся академик, предвосхищая забавное воспоминание. — В своей комнате Сарьян показывал мне новую свою картину — в красочный пейзаж вписаны два ишака. Вглядываюсь в эти существа долго-долго, и Мартирос Сергеевич теряет терпение: «Чем тебя привлекли ослы?» «Да вот, — отвечаю, — хотя, известная вещь, все ослы похожи друг на друга, но эти уж чересчур». Художник рассмеялся: «Так это один и тот же ишак изображен! Сперва он стоял боком — я нарисовал, потом повернулся мордой ко мне, словно бы напрашиваясь в этом ракурсе. Ну я опять не удержался».
       — Сарьян обладал врожденным юмором. А по характеру был максималистом — любил или не любил. К примеру, Илью Эренбурга любил, и фоном к портрету сделал синие горы — то ли армянские, то ли Синай.
       — Главное, — пальцы обхватывают бокал за талию, — главное, — повторяю я, едва сдерживая волнение, — чтобы за спиной стояла гора. У каждого народа свой Арарат. Так же, как и у каждого человека свой внутренний Карабах. — Тут я почувствовал перебор с категоричностью, а Григор Арамович тактично промолчал.
       Или не расслышал?
       
       Запрещенные темы
       Ходит он быстро, скорее торопливо. Все окрест облазил. Артикуляция четкая. Это обстоятельство придает его словам категоричность истины в последней инстанции. Уйма вещей меня в нем покоряет: то, что нестандартно и смело думает, и то, что никогда не заблудится в космосе, и, приглашая туда, предельно вежлив, как если бы горец предлагал войти в пещеру: «Осторожно, слева валун; тут переступите яму...» С таким проводником, как Гурзадян, и о звезду не споткнешься, и в солнечной плазме ненароком не испепелишься.
       Однажды он высказал жуткую крамолу: дескать, неплохо бы нам заиметь... атомную бомбу. «Зачем она нам?» — «А чтоб не приставали и не грозили стереть с лица земли».
       А мне он убежденно сказал:
       — Две империи никогда не уживались. Перелистайте учебники древней и новой истории. Да возьмите хоть Пунические войны: Рим против Карфагена. Или войну того же Древнего Рима против Великой Армении царя Тиграна, или еще сражения греков с парфянами, России с Османской империей, разборки США и СССР... Двух первых планов в природе не бывает.
       Не перебиваю, надо подумать. Из историков седой старины выделяет Плутарха. Ну нет, возражаю Григору Арамовичу, У Плутарха исторические персонажи делятся на своих и не своих: грек, принявший римское гражданство, изо всех сил тщится оправдать Рим и не столь часто выражает понимание противников последнего.
       ...На три вопроса академик Григор Гурзадян отказался ответить.
       Первый: существует ли внеземная цивилизация?
       Второй: каково его отношение к Библии?
       Третий: продолжается ли жизнь человека в другом измерении?
       — Запрещенные темы, — хоть и не осуждающе, но как-то укоризненно качает головой Григор Арамович и почему-то избегает смотреть в глаза.
       Он знает ответы на них, этот гарнийский отшельник. Вообще много чего знает, много о чем догадывается старик, живущий под небом, думающий о нем, глядящий сквозь него, а значит, при жизни обитающий в тех сферах, куда обычный смертный попадает потом, когда, наконец, остается наедине с собственной душой.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera