Сюжеты

ТЫСЯЧЕЛЕТЬЕ, ТРЕТЬИМ БУДЕШЬ?

Этот материал вышел в № 94 от 25 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Заснеженное Переделкино. Застывшие белые взрывы деревьев. Самая теплая из возможных зимних погод со снегом. Вспоминается японская графика — почти белым по совсем белому. Пейзаж, сквозь который проступает портрет седого Пастернака, — надо...


       

    
       Заснеженное Переделкино. Застывшие белые взрывы деревьев. Самая теплая из возможных зимних погод со снегом. Вспоминается японская графика — почти белым по совсем белому. Пейзаж, сквозь который проступает портрет седого Пастернака, — надо только осторожно снять верхний (поверхностный) слой.
       А вот и дом Пастернака — фрегат на зимнем приколе (это не прикол).
       Навстречу мне движется огромная лохматая шапка. Под шапкой — улыбка. Ничего себе чеширский кот!
       Улыбка становится еще шире — как это возможно? Здороваемся. «Вот за рифмами пошел», — говорит он смущенно...
       
       О, сколько бы я отдал в юности за такую вот случайную встречу! А сейчас — вроде бы все обыденно (кроме окрестных красот). Но как хочется, чтобы эта обыденность длилась и длилась. Теперь уже в новом веке.
       Тем более он этот век себе нагадал. Конечно, по книгам. Ведь объектами его пейзажной лирики давно стали аэропорт («Реторта неона»), железнодорожное полотно («По гаснущим рельсам бежит паровозик, как будто сдвигают застежку на молнии»), даже телецентры, которые «ночной папироской летят... за Муром», а сейчас еще и компьютеры со всеми их интернетами.
       То есть та самая вторая природа, которая в XXI веке наверняка будет определять лицо планеты наравне с первой, зависимой от нее.
       Но, однако, «за рифмами» сам Вознесенский ходит не на станцию к электричкам, а к роднику, прозванному в Переделкине «святым источником». И, вопреки расхожему представлению, пишет не только эстрадные («Я — Гойя...»), но и «тихие» стихи, которые невозможно выкрикивать (да он и со сцены-то сейчас чаще бормочет):
       
       Утиных крыльев переплеск,
       а на тропинках заповедных —
       последних паутинок блеск,
       последних спиц велосипедных...
       
       Раньше о жажде тишины Вознесенский кричал («Тишины хочу, тишины! Нервы, что ли, обожжены...»). Теперь, в новой, только что вышедшей книге «www.Девочка с пирсингом.ru» (М., «Терра», 2000), тихо констатирует:
       
       ...новый мой голос беззвучно поет —
       внутренний голос.
       
       Зато в этой же книге Вознесенский рассказывает, как на него орал Хрущев. Орал даже громче и страшней, чем казалось там, на кремлевской встрече с интеллигенцией:
       «Есть нечто мистическое в том, что аудиозапись его речи нашли в пензенском архиве за три месяца до конца столетия. Когда Василий Аксенов, мой подельник по хрущевскому ору, услышал эту запись, он был в шоке».
       Я тоже обалдел, слушая эту запись, и подумал, что так страшно орать можно, только имея к тому какие-то личные мотивы. Сказал об этом Андрею Андреевичу. Он со мной согласился: «Хрущев хотел один разоблачать Сталина. А тут мы вышли на эстраду и оказались людям интереснее его».
       Есть в новой книге Вознесенского и текст о другом советском лидере. Совсем другом, хотя их нередко сравнивают. О Михаиле Сергеевиче Горбачеве. И отношение поэта к нему тоже совсем другое:
       
       Зайчик солнечный, к нам влетевший,
       с кличкой «Горби»,
       кто он был? Заложник надежды
       в мире скорби.
       
       Распадалась супердержава.
       Бум в Европе.
       И надежда его лежала
       в белом гробе.
       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
       Чьим он зеркалом заслан, зайчик?
       Горби — тайна?
       Что такие сигналы значат орбитально?

       
       Так Вознесенский подводит итоги века. В том числе и политические, грубо говоря. Во всяком случае Ельцина он даже не упоминает, называя период его царствования временем распада.
       Но для поэта важны все-таки не политические, а поэтические итоги. Вознесенский сформулировал их предельно лаконично: «век гениальных поэтов». Что, впрочем, не помешало двадцатому проклятому навсегда остаться и «веком гениальных преступников».
       ...Когда я зашел в его переделкинское жилище и попросил Андрея Андреевича подобрать стихи для нашей газеты, он долго вспоминал, что публиковалось в периодике, а что нет (многое не публиковалось). Естественно, предложил мне присесть. Но это было невозможно. Все приспособленные для сиденья плоскости были заняты рукописями, газетами, книгами. «Скиньте что хотите», — заметил он мое затруднение.
       А потом мы рюмкой водки проводили старый год. На всякий случай. Вдруг увидимся только в следующем тысячелетии.
       Тысячелетье, третьим будешь?
       ...Переделкинский пейзаж был таким же роскошно-белым. Темно-красное вечернее небо это только подчеркивало. Но ближнее Подмосковье, как и всю Россию, уже подморозило.
       
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       
       

       
       * * *
       Все звучнее и ночнее
       тишина без берегов —
       полна тайного значенья,
       как российский гимн. Без слов.
       
       * * *
       Нас дурацкое счастье минует.
       Нас минуют печаль и беда.
       Неужели настанет минута,
       когда я не увижу Тебя?
       
       И неважно, что, брошенный в жижу
       мирового слепого дождя,
       больше я никого не увижу.
       Страшно, что не увижу Тебя.
       
       
       * * *
       Ниночка, забудь о крыске бедной!
       Разгляди, задумчивая, сон,
       где на берегу кровавой бездны
       сидит девочка над ножом.
       
       Меж тобой и девочкою этой
       светлячками, ссадинами слез
       садомазохистское столетье
       пронеслось.
       
       Просинело. Пророзовело.
       Прозвенело в ухе другом.
       Чтоб гонялись милиционеры,
       словно дети за светлячком.
       
       Стёб для нёба стал
       непотребным.
       Извини, российский
       Синг-Синг.
       
       ЛУННЫЙ СЕРП — ЭТО ПИРСИНГ НЕБА
       Piercing.

       
       Соловьиный джаз над бензином
       резанет, как в носу колье.
       В слове «piercing» необъяснимо
       есть присутствующая «е».
       
       До свиданья, девочка с piercing'oм!
       Улыбнись. Сквозь блеск мишуры
       удивленная Девочка с персиками
       в тебе светится изнутри.
       
       
       Мое время
      
       Пришло мое время. Пускай запоздав.
       Вся жизнь — только тренинг
       пред высшим мгновеньем. Отходит состав.
       Пришло мое время.
       
       Оно, мое время, взяв секундомер,
       стоит на пороге.
       А кто испугался, душой оскудел —
       пусть делает ноги!
       
       Сердца миллионов колотятся в такт
       моим бумаженциям.
       Со мной — не абстракт! — на Владимирский тракт
       пришла моя женщина.
       
       Мы — нищие брюхом. Как все погоря,
       живу не в Эдеме.
       Но Хлебников нынче — ясней букваря.
       Пришло мое время.
       
       Да здравствует время, с которым борясь,
       мы стали, как кремний!
       Кругом вероломное время сейчас.
       Но каждый в себе свое время припас.
       Внутри — мое время.
       
       Меня, как исчезнувшую стрекозу,
       изучат по Брэму.
       Ну, что на прощанье тебе я скажу?
       Пришло мое время.
       
   
       Предисловие к пятитомнику
    
       Остаюсь у разбитого очага,
       пусть везучий, пусть даже известный слегка,
       в жизни сучьей я вытаращу зенки.
       Я — сегодняшний шов, где сомкнулись века.
       Я — з/к языка.
       
       Остаюсь вечно ваш непокорный слуга
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera