Сюжеты

ПАДАМ… PADAM… ПАДАМ…

Этот материал вышел в № 94 от 25 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

19 декабря исполнилось 85 лет со дня рождения Эдит Пиаф, трагической певицы трагического века В ночь на 19 декабря 1915 года в предместье Бельвиль-Менильмонтан на тротуаре, «под фонарем, против дома номер 72, на улице Бельвиль, на плаще...


19 декабря исполнилось 85 лет со дня рождения Эдит Пиаф, трагической певицы трагического века
       

 
       В ночь на 19 декабря 1915 года в предместье Бельвиль-Менильмонтан на тротуаре, «под фонарем, против дома номер 72, на улице Бельвиль, на плаще полицейского», при помощи трех ажанов в качестве акушерок родилась Джованна Эдит Гассион, дочь цирковой певицы и бродячего акробата.
       В 16 лет она пела на перекрестках своего, отнюдь не фешенебельного, Парижа. (Рабочие пригороды в ту пору были полны русских беженцев, деникинцев-врангелевцев... Иногда уличная певица называла себя Таней.)
       В 1935 году на углу улицы Труайон ее услышал Луи Лепле, хозяин кабаре «Жернис». Вывел на сцену. Нашел ей имя — Пиаф. («Воробей» на арго.)
       
       ...Старые пластинки, бликующие черные нимбы на 33 и 78 об./мин., — уже вещь в себе. Звездчатая нарезка звука подобна архаическому критскому письму: секрет утерян, но оцифрован. Пусть CD-rom в компьютере, один за всех, потрескивает, как пересохшая пленка синематеки.
       Кокетливые раскаты концертного аккордеона, горловые вскрики кабаретных скрипок... Неуловимая сладость середины ХХ века затопляет оркестр. Но низкий (и все же звонкий, как у гамена) гневный голос начинает:
       Она, дрожа, бродила по рю
       Пигаль —
       В качестве порока по
       сходным ценам.
       Она была вся в черном,
       как будто грех,
       Но с бедным личиком,
       совсем бледным.
       Впрочем, что-то было
       в глубине ее глаз...
       Этакая вещица... вроде
       чуда...
       И эта вещица казалась
       клочком небес
       В грязи и сале Пигал-ль.
       . . . . . . . . . . .
       ...Она надеялась заново
       начать жизнь.
       А он, так изменивший всю
       ее за ночь,
       Оглядел ее удивленно
       и подвел итог:
       «Собственно, ты мне
       казалась куда свежее.
       Но день осветил тебя
       слишком уж хорошо...»
       («Elle frequentait la rue Pigalle», R. Аssо, 1939).
       В оркестре — топот полицейских сапог и заливистые свистки... Изгибы тембра повторяют изгибы смысла. Более того: без слов ее песен великий голос Пиаф — отчасти немой голос.
       Набредя во французском секторе интернета на коллекцию текстов песен Пиаф: http://pantheon.yale.edu и http://home.worldnet.fr/-apperin/collection/textes/piaf), читаешь не отрываясь. Всегда есть пятая и сотая интонация, «тонкая мимика душевных движений». Иероглиф Пиаф состоит из нескольких знаков: голос, тексты, личность. И театр одной «Полишинеллы» (по замечательной песне 1962 г.)
       В России выходила книга мемуаров ее сводной сестры (Симона Берто Эдит Пиаф. — Р.-н.-Д.: Феникс, 1999). Каков бы ни был ее счет шрамов и допингов Эдит (друзья считали, что их было б меньше, не будь рядом сестры Симоны), воспоминания поразительные.
       Нищета их юности — круче некуда. Только в 16 лет Эдит сводили поглядеть на Елисейские поля... До того в ее Париже не было такой улицы.
       Я родилась в Тупике
       Доброго Зерна...
       Всю неделю я работаю,
       как собака,
       Мой хозяин вам
       подтвердит, он доволен
       мной,
       А мои подружки всегда
       сердиты:
       «Дурой надо быть, чтоб вламывать так, как ты!
       Нужда есть нужда, но ты
       удержу не знаешь!
       Увидишь, однажды ты будешь оч-чень жалеть...»
       А мне плевать... Не беда —
       в общем и целом.
       («J,м,en fous pas mal»,
       Мichel Emer, 1946)
       Но эта баллада — уже из репертуара Пиаф-звезды. Ее песни — целый мир с запахом сирени и картофельной соломки в предместье Клиньянкур, с мотоциклистом в кожанке, которого боится округа... (На его бледной коже татуировка: голубое сердце с неожиданными словами «Мама, я тебя люблю!». Что, вероятно, переводится как: «Не забуду мать родную».)
       Мир с газетными киосками и лавочками антикваров. С чужестранцами. С беглецом, арестованным на вокзале. С мсье Леноблем, кротко открывшим газ в квартире, когда от него ушла жена — чудная женщина... С бедным негром. С электрическим бильярдом. Со старухой, прихлебывающей свое забвение в старом кафе, у умолкшего пианино: призраки юности окружают ее, а нынешние мальчики в джинсах кажутся ей призраками.
       Мир, из которого Пиаф вышла на сцену, ей суфлировал.
       Праздник в разгаре!
       Оркестры и карусель,
       Выстрелы в тирах, зеваки,
       нуга и ню,
       Целыми днями длится
       парад-алле —
       Песни, качели, ярмарка без
       конца...
       А в доме напротив —
       любезные старички.
       Четверть века назад их
       дочь умерла.
       Они вращают блюдечко
       до сих пор:
       — Душа, ты здесь? И рады:
       пришла, пришла!
       А я, как все, присутствую
       в стороне.
       А я, как все,
       отворачиваюсь, храня
       Свой праздник...
       («La fete continue»,
       Michel Emer, 1954)
       Она не отворачивалась. И отстаивала свой «веризм» (от франц. la verite — правда)...
       Кокто назвал ее «звездой, сгорающей... от внутреннего огня в ночном небе Франции». Ее душевные жесты — не пиар-акции от дебюта до могилы (хотя в ХХ веке и самореклама может стать самозащитой). Но в Пиаф явно жила лихорадка подлинного художника.
       Может ли лучшая эстрадная певица страны, пусть после гибели возлюбленного, во тьме и тоске, одевшись в обноски, вновь петь на улице?!
       Пиаф в 1950-м, после гибели боксера Марселя Сердана, пела.
       «Она бросалась в улицу, как другие — в материнские объятья. Удивительно то, что ее никто никогда не узнавал. ...Мы слышали замечания вроде: «Смотри-ка, подражает Пиаф!» — «Все-таки сразу видно, что это не она!» — пишет Симона Берто.
       А уж с какими темами-текстами она стала лучшей эстрадной певицей Франции, какими сюжетами покоряла Штаты (к чести ее слушателей!):
       Чтоб заставить плакать
       Марго —
       Марго Нежное Сердце, Марго Полное Сердце,
       — хватит и полкуплета,
       гитарной струны, слез
       Арлекина.
       Дитя парадиза, дитя
       райка,
       приходит к нам забыть
       обо всем,
       здесь печальней, чудесней
       и веселей,
       чем в жизни... Так, Нежное
       Сердце?
       («Margo Coeur Gros», Michele Vendome, 1963)
       
       Уличное Рождество —
       это ветер и снег,
       уличный ветер свистит,
       высекая слезы из глаз.
       Свет и веселье — все
       за зеркальным стеклом
       витрин.
       ...Радуйся вприглядку,
       малыш,
       Радуйся вприглядку,
       малыш,
       И прежде всего, малыш, —
       Не заглядывай далеко.
       Уличное Рождество —
       это холод зимы
       в широко раскрытых глазах
       уличных детей...
       («Le Noel de la rue»,
       Henri Contet, 1951)
       «Я восхищаюсь ею и считаю, что она — женщина — должна была бы делать то, что делаю я», — сказал Чарли Чаплин. Кажется, примерно это она и делала. И «Уличное Рождество» Пиаф на слова Анри Конте в русском переводе звучало б сегодня острее, чем на языке оригинала.
       Но в наш реестр песен о главном этот мотив все не вписывается.
       ...Ее судьба кажется последним романом критического реализма. (Или критического романтизма?) Дерзким романом, автор которого как-то не заметил ни крушения гуманизма, ни заката Европы. И позволял себе вещи неприличные, приемы, умершие вместе с Диккенсом и Гюго.
       В этом романе Жан Мермоз, ас французской авиации 1930-х, друг и персонаж Сент-Экзюпери, услышав «малышку Пиаф», первый раз в жизни Эдит называет ее «мадемуазель» и целует руку.
       Поэт Раймон Ассо жестко учит взрослую Эдит бегло читать вслух, писать без ошибок, держать чашку и вилку. Поначалу она огрызается: «Я с улицы. Это все знают. Если я не по вкусу, пусть катятся...».
       «Малышка Пиаф — печальный и необузданный ангел народного бала. Все в ней дышит предместьем. ...Ей нужны специально для нее написанные реалистические песни, отражающие повседневную жизнь такого района, как ла Вилетт, прокопченного дымом заводских труб и со звуками радио из соседнего бистро», — отмечают рецензенты крупных газет (со всем блеском французской эссеистики, не в ла Вилетт возросшей). Морис Шевалье дает ей советы на концертах. О ней пишет Жан Кокто.
       Отчасти Козетта французского шансона ХХ века создана этими (и иными) людьми. Но если общество заказывает именно такую музыку и так же трудится над ней — оно и получает не шоу-диву, а голос эпохи и гордость нации.
       А под мостом Берси
       сидит философ, над ним —
       два музыканта, пара зевак
       и пешеходов без счета.
       ...Веер лучей в летнем небе,
       аккордеон моряка,
       и надежда, что вечно цветет
       под небом Парижа.
       («Sous le ciel de Paris»,
       Jean Drejac, 1954)
       Вздохнем о точности, человечности, камерности этого «гимна». О том, что только такая любовь к «своему» передается со звуковой волной. На всех языках.
       Хор «поэтов Пиаф» поддерживал ее соло. Раймон Ассо написал лучшие из ранних песен («Мой легионер», «Париж — Средиземное море») — по ее же рассказам о своей юности. Мишель Эмер, автор «Аккордеониста», говорил, что не может писать для Пиаф, если долго не разговаривал с ней. Она явно обладала даром «внушать стихи», заряжать воздух вокруг себя нервной энергией, грозовым озоном поэзии.
       Многоопытный журналист Анри Конте стал писать песни, встретившись с Эдит. Под самую знаменитую — в зеленой-презеленой школьной рекреации и мы хоть раз да танцевали. И это был шансон без слов. Меж тем...
       Этот стих, что на меня находит ночью и днем,
       Этот стих, что явился
       на свет не сегодня.
       Он приходит издалека... Оттуда же, откуда и я.
       И сто тысяч музыкантов вразброд тянут эту ноту.
       Однажды это настроение
       сведет меня с ума.
       Сто раз собиралась спросить: «Ну почему же?»
       Но оно успевало перебить
       меня,
       Но оно всегда говорило
       со мной,
       И его голос перекрывал
       мой голос.
       . . . . . . . . . . .
       Падам... падам... падам...
       Эти «люблю!» на танцах
       14 июля,
       Падам... падам... падам...
       Эти «навсегда!» по
       cниженным ценам,
       Падам... падам... падам...
       Эти «хочешь» в приличной
       упаковке,
       И все — чтоб действительно рухнуть на перекрестке когда-нибудь,
       С этим настроением, что насквозь меня знает...
       («Padam... padam...»
       Henri Contet, 1951)
       Когда она «попросила песню» у такого большого поэта, как Жак Превер, его «Крик сердца» оказался одой самой Пиаф. Свидетельством того, чего ожидала от кабаретной певицы культура ее времени и ее города. Что вкладывали в нее десятки людей. Чем она стала для тысяч.
       Это не просто мой голос,
       дыхание не мое —
       Это другой, другие, толпа
       и хор голосов...
       Это контральто горя,
       голос новой беды,
       Голос чьей-то любви, мертвой или живой,
       Голос изгнанника, нищего,
       апатрида... еще
       Голос того, кто тонет, кричит из черной воды.
       Голос ребенка, которого унижают... Или еще —
       Уличной птицы, орущей
       среди ветвей.
       Иль воробья, замерзшего
       в декабре,
       Падшего на лощеный лед
       мостовой.
       («Cri du Coeur»,
       Jacques Prevert, 1960).
       ...Какие, однако, нормальные, человеческие, донкихотские реакции свойственны знаменитым поэтам развитых капиталистических стран.
       Даже удивительно...
       Значит, это кому-нибудь нужно?
       
       Пьесу «Равнодушный красавец» (1940) Жан Кокто написал для Эдит Пиаф (и вновь — о ней, после разговоров с ней). Там певица в «маленьком черном платье», плача, говорит возлюбленному:
       — Куча народу готова взять меня под защиту. ...Незнакомых, которые слышат меня по радио и на пластинках. Да стоит мне только крикнуть, позвать на помощь...
       В октябре 1963 года за гробом Джованны Эдит Гассион, дочери бродячего акробата, шли по Парижу 40 000 человек. В этой толпе были Марлен Дитрих и «седой матрос в синей форменке с красной розой в руках»... Сорок лет спустя ясно: именно совесть и тонкость, верность себе и гибель всерьез привели Пиаф не в архив звукозаписи, а в пантеон европейской культуры.
       И тем завершился сюжет. Роман некоего заоблачного Гюго, столь неуместный в ХХ веке, что этому роману пришлось стать чистой правдой.
       Как всякий хороший роман, он кажется еще и притчей.
       И будет казаться — пока существуют пригороды и «спальные районы», пока есть стихотворцы и певицы с мощным голосом и нервной, грозовой энергетикой, разные измы, включая веризм, девочки из Бельвиля (вар. — из Петушков), никогда не видевшие Елисейских Полей (вар. — Кремля). СМИ, концертные залы, фирмы звукозаписи...
       Пока дар дается Богом, а общество вольно выбирать, какую музыку оно заказывает.
       
       P.S.
       Подстрочные переводы мои. Вольности — есть. Для подростков, изучающих французский, тексты песен Пиаф в Сети — замечательное чтение. Пусть не пропустят «Le ballet des coeurs» и «Polichinelle».

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera