Сюжеты

ПАДАМ… PADAM… ПАДАМ…

Этот материал вышел в № 94 от 25 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

19 декабря исполнилось 85 лет со дня рождения Эдит Пиаф, трагической певицы трагического века В ночь на 19 декабря 1915 года в предместье Бельвиль-Менильмонтан на тротуаре, «под фонарем, против дома номер 72, на улице Бельвиль, на плаще...


19 декабря исполнилось 85 лет со дня рождения Эдит Пиаф, трагической певицы трагического века
       

 
       В ночь на 19 декабря 1915 года в предместье Бельвиль-Менильмонтан на тротуаре, «под фонарем, против дома номер 72, на улице Бельвиль, на плаще полицейского», при помощи трех ажанов в качестве акушерок родилась Джованна Эдит Гассион, дочь цирковой певицы и бродячего акробата.
       В 16 лет она пела на перекрестках своего, отнюдь не фешенебельного, Парижа. (Рабочие пригороды в ту пору были полны русских беженцев, деникинцев-врангелевцев... Иногда уличная певица называла себя Таней.)
       В 1935 году на углу улицы Труайон ее услышал Луи Лепле, хозяин кабаре «Жернис». Вывел на сцену. Нашел ей имя — Пиаф. («Воробей» на арго.)
       
       ...Старые пластинки, бликующие черные нимбы на 33 и 78 об./мин., — уже вещь в себе. Звездчатая нарезка звука подобна архаическому критскому письму: секрет утерян, но оцифрован. Пусть CD-rom в компьютере, один за всех, потрескивает, как пересохшая пленка синематеки.
       Кокетливые раскаты концертного аккордеона, горловые вскрики кабаретных скрипок... Неуловимая сладость середины ХХ века затопляет оркестр. Но низкий (и все же звонкий, как у гамена) гневный голос начинает:
       Она, дрожа, бродила по рю
       Пигаль —
       В качестве порока по
       сходным ценам.
       Она была вся в черном,
       как будто грех,
       Но с бедным личиком,
       совсем бледным.
       Впрочем, что-то было
       в глубине ее глаз...
       Этакая вещица... вроде
       чуда...
       И эта вещица казалась
       клочком небес
       В грязи и сале Пигал-ль.
       . . . . . . . . . . .
       ...Она надеялась заново
       начать жизнь.
       А он, так изменивший всю
       ее за ночь,
       Оглядел ее удивленно
       и подвел итог:
       «Собственно, ты мне
       казалась куда свежее.
       Но день осветил тебя
       слишком уж хорошо...»
       («Elle frequentait la rue Pigalle», R. Аssо, 1939).
       В оркестре — топот полицейских сапог и заливистые свистки... Изгибы тембра повторяют изгибы смысла. Более того: без слов ее песен великий голос Пиаф — отчасти немой голос.
       Набредя во французском секторе интернета на коллекцию текстов песен Пиаф: http://pantheon.yale.edu и http://home.worldnet.fr/-apperin/collection/textes/piaf), читаешь не отрываясь. Всегда есть пятая и сотая интонация, «тонкая мимика душевных движений». Иероглиф Пиаф состоит из нескольких знаков: голос, тексты, личность. И театр одной «Полишинеллы» (по замечательной песне 1962 г.)
       В России выходила книга мемуаров ее сводной сестры (Симона Берто Эдит Пиаф. — Р.-н.-Д.: Феникс, 1999). Каков бы ни был ее счет шрамов и допингов Эдит (друзья считали, что их было б меньше, не будь рядом сестры Симоны), воспоминания поразительные.
       Нищета их юности — круче некуда. Только в 16 лет Эдит сводили поглядеть на Елисейские поля... До того в ее Париже не было такой улицы.
       Я родилась в Тупике
       Доброго Зерна...
       Всю неделю я работаю,
       как собака,
       Мой хозяин вам
       подтвердит, он доволен
       мной,
       А мои подружки всегда
       сердиты:
       «Дурой надо быть, чтоб вламывать так, как ты!
       Нужда есть нужда, но ты
       удержу не знаешь!
       Увидишь, однажды ты будешь оч-чень жалеть...»
       А мне плевать... Не беда —
       в общем и целом.
       («J,м,en fous pas mal»,
       Мichel Emer, 1946)
       Но эта баллада — уже из репертуара Пиаф-звезды. Ее песни — целый мир с запахом сирени и картофельной соломки в предместье Клиньянкур, с мотоциклистом в кожанке, которого боится округа... (На его бледной коже татуировка: голубое сердце с неожиданными словами «Мама, я тебя люблю!». Что, вероятно, переводится как: «Не забуду мать родную».)
       Мир с газетными киосками и лавочками антикваров. С чужестранцами. С беглецом, арестованным на вокзале. С мсье Леноблем, кротко открывшим газ в квартире, когда от него ушла жена — чудная женщина... С бедным негром. С электрическим бильярдом. Со старухой, прихлебывающей свое забвение в старом кафе, у умолкшего пианино: призраки юности окружают ее, а нынешние мальчики в джинсах кажутся ей призраками.
       Мир, из которого Пиаф вышла на сцену, ей суфлировал.
       Праздник в разгаре!
       Оркестры и карусель,
       Выстрелы в тирах, зеваки,
       нуга и ню,
       Целыми днями длится
       парад-алле —
       Песни, качели, ярмарка без
       конца...
       А в доме напротив —
       любезные старички.
       Четверть века назад их
       дочь умерла.
       Они вращают блюдечко
       до сих пор:
       — Душа, ты здесь? И рады:
       пришла, пришла!
       А я, как все, присутствую
       в стороне.
       А я, как все,
       отворачиваюсь, храня
       Свой праздник...
       («La fete continue»,
       Michel Emer, 1954)
       Она не отворачивалась. И отстаивала свой «веризм» (от франц. la verite — правда)...
       Кокто назвал ее «звездой, сгорающей... от внутреннего огня в ночном небе Франции». Ее душевные жесты — не пиар-акции от дебюта до могилы (хотя в ХХ веке и самореклама может стать самозащитой). Но в Пиаф явно жила лихорадка подлинного художника.
       Может ли лучшая эстрадная певица страны, пусть после гибели возлюбленного, во тьме и тоске, одевшись в обноски, вновь петь на улице?!
       Пиаф в 1950-м, после гибели боксера Марселя Сердана, пела.
       «Она бросалась в улицу, как другие — в материнские объятья. Удивительно то, что ее никто никогда не узнавал. ...Мы слышали замечания вроде: «Смотри-ка, подражает Пиаф!» — «Все-таки сразу видно, что это не она!» — пишет Симона Берто.
       А уж с какими темами-текстами она стала лучшей эстрадной певицей Франции, какими сюжетами покоряла Штаты (к чести ее слушателей!):
       Чтоб заставить плакать
       Марго —
       Марго Нежное Сердце, Марго Полное Сердце,
       — хватит и полкуплета,
       гитарной струны, слез
       Арлекина.
       Дитя парадиза, дитя
       райка,
       приходит к нам забыть
       обо всем,
       здесь печальней, чудесней
       и веселей,
       чем в жизни... Так, Нежное
       Сердце?
       («Margo Coeur Gros», Michele Vendome, 1963)
       
       Уличное Рождество —
       это ветер и снег,
       уличный ветер свистит,
       высекая слезы из глаз.
       Свет и веселье — все
       за зеркальным стеклом
       витрин.
       ...Радуйся вприглядку,
       малыш,
       Радуйся вприглядку,
       малыш,
       И прежде всего, малыш, —
       Не заглядывай далеко.
       Уличное Рождество —
       это холод зимы
       в широко раскрытых глазах
       уличных детей...
       («Le Noel de la rue»,
       Henri Contet, 1951)
       «Я восхищаюсь ею и считаю, что она — женщина — должна была бы делать то, что делаю я», — сказал Чарли Чаплин. Кажется, примерно это она и делала. И «Уличное Рождество» Пиаф на слова Анри Конте в русском переводе звучало б сегодня острее, чем на языке оригинала.
       Но в наш реестр песен о главном этот мотив все не вписывается.
       ...Ее судьба кажется последним романом критического реализма. (Или критического романтизма?) Дерзким романом, автор которого как-то не заметил ни крушения гуманизма, ни заката Европы. И позволял себе вещи неприличные, приемы, умершие вместе с Диккенсом и Гюго.
       В этом романе Жан Мермоз, ас французской авиации 1930-х, друг и персонаж Сент-Экзюпери, услышав «малышку Пиаф», первый раз в жизни Эдит называет ее «мадемуазель» и целует руку.
       Поэт Раймон Ассо жестко учит взрослую Эдит бегло читать вслух, писать без ошибок, держать чашку и вилку. Поначалу она огрызается: «Я с улицы. Это все знают. Если я не по вкусу, пусть катятся...».
       «Малышка Пиаф — печальный и необузданный ангел народного бала. Все в ней дышит предместьем. ...Ей нужны специально для нее написанные реалистические песни, отражающие повседневную жизнь такого района, как ла Вилетт, прокопченного дымом заводских труб и со звуками радио из соседнего бистро», — отмечают рецензенты крупных газет (со всем блеском французской эссеистики, не в ла Вилетт возросшей). Морис Шевалье дает ей советы на концертах. О ней пишет Жан Кокто.
       Отчасти Козетта французского шансона ХХ века создана этими (и иными) людьми. Но если общество заказывает именно такую музыку и так же трудится над ней — оно и получает не шоу-диву, а голос эпохи и гордость нации.
       А под мостом Берси
       сидит философ, над ним —
       два музыканта, пара зевак
       и пешеходов без счета.
       ...Веер лучей в летнем небе,
       аккордеон моряка,
       и надежда, что вечно цветет
       под небом Парижа.
       («Sous le ciel de Paris»,
       Jean Drejac, 1954)
       Вздохнем о точности, человечности, камерности этого «гимна». О том, что только такая любовь к «своему» передается со звуковой волной. На всех языках.
       Хор «поэтов Пиаф» поддерживал ее соло. Раймон Ассо написал лучшие из ранних песен («Мой легионер», «Париж — Средиземное море») — по ее же рассказам о своей юности. Мишель Эмер, автор «Аккордеониста», говорил, что не может писать для Пиаф, если долго не разговаривал с ней. Она явно обладала даром «внушать стихи», заряжать воздух вокруг себя нервной энергией, грозовым озоном поэзии.
       Многоопытный журналист Анри Конте стал писать песни, встретившись с Эдит. Под самую знаменитую — в зеленой-презеленой школьной рекреации и мы хоть раз да танцевали. И это был шансон без слов. Меж тем...
       Этот стих, что на меня находит ночью и днем,
       Этот стих, что явился
       на свет не сегодня.
       Он приходит издалека... Оттуда же, откуда и я.
       И сто тысяч музыкантов вразброд тянут эту ноту.
       Однажды это настроение
       сведет меня с ума.
       Сто раз собиралась спросить: «Ну почему же?»
       Но оно успевало перебить
       меня,
       Но оно всегда говорило
       со мной,
       И его голос перекрывал
       мой голос.
       . . . . . . . . . . .
       Падам... падам... падам...
       Эти «люблю!» на танцах
       14 июля,
       Падам... падам... падам...
       Эти «навсегда!» по
       cниженным ценам,
       Падам... падам... падам...
       Эти «хочешь» в приличной
       упаковке,
       И все — чтоб действительно рухнуть на перекрестке когда-нибудь,
       С этим настроением, что насквозь меня знает...
       («Padam... padam...»
       Henri Contet, 1951)
       Когда она «попросила песню» у такого большого поэта, как Жак Превер, его «Крик сердца» оказался одой самой Пиаф. Свидетельством того, чего ожидала от кабаретной певицы культура ее времени и ее города. Что вкладывали в нее десятки людей. Чем она стала для тысяч.
       Это не просто мой голос,
       дыхание не мое —
       Это другой, другие, толпа
       и хор голосов...
       Это контральто горя,
       голос новой беды,
       Голос чьей-то любви, мертвой или живой,
       Голос изгнанника, нищего,
       апатрида... еще
       Голос того, кто тонет, кричит из черной воды.
       Голос ребенка, которого унижают... Или еще —
       Уличной птицы, орущей
       среди ветвей.
       Иль воробья, замерзшего
       в декабре,
       Падшего на лощеный лед
       мостовой.
       («Cri du Coeur»,
       Jacques Prevert, 1960).
       ...Какие, однако, нормальные, человеческие, донкихотские реакции свойственны знаменитым поэтам развитых капиталистических стран.
       Даже удивительно...
       Значит, это кому-нибудь нужно?
       
       Пьесу «Равнодушный красавец» (1940) Жан Кокто написал для Эдит Пиаф (и вновь — о ней, после разговоров с ней). Там певица в «маленьком черном платье», плача, говорит возлюбленному:
       — Куча народу готова взять меня под защиту. ...Незнакомых, которые слышат меня по радио и на пластинках. Да стоит мне только крикнуть, позвать на помощь...
       В октябре 1963 года за гробом Джованны Эдит Гассион, дочери бродячего акробата, шли по Парижу 40 000 человек. В этой толпе были Марлен Дитрих и «седой матрос в синей форменке с красной розой в руках»... Сорок лет спустя ясно: именно совесть и тонкость, верность себе и гибель всерьез привели Пиаф не в архив звукозаписи, а в пантеон европейской культуры.
       И тем завершился сюжет. Роман некоего заоблачного Гюго, столь неуместный в ХХ веке, что этому роману пришлось стать чистой правдой.
       Как всякий хороший роман, он кажется еще и притчей.
       И будет казаться — пока существуют пригороды и «спальные районы», пока есть стихотворцы и певицы с мощным голосом и нервной, грозовой энергетикой, разные измы, включая веризм, девочки из Бельвиля (вар. — из Петушков), никогда не видевшие Елисейских Полей (вар. — Кремля). СМИ, концертные залы, фирмы звукозаписи...
       Пока дар дается Богом, а общество вольно выбирать, какую музыку оно заказывает.
       
       P.S.
       Подстрочные переводы мои. Вольности — есть. Для подростков, изучающих французский, тексты песен Пиаф в Сети — замечательное чтение. Пусть не пропустят «Le ballet des coeurs» и «Polichinelle».

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera