Сюжеты

ДВА ГИМНА

Этот материал вышел в № 94 от 25 Декабря 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Как заказывали государственную символику Поэт Валентин Берестов вспоминал о событии лета 1959 года — как его, молодого, среди прочих поэтов пригласили на Старую площадь, в ЦК КПСС, и главный идеолог страны Михаил Андреевич Суслов выступил...


Как заказывали государственную символику
       


       Поэт Валентин Берестов вспоминал о событии лета 1959 года — как его, молодого, среди прочих поэтов пригласили на Старую площадь, в ЦК КПСС, и главный идеолог страны Михаил Андреевич Суслов выступил перед ними с докладом, полным цифр и процентов: «Сталь! Прокат! Посевные площади!»
       После чего перешел к делу: мы ждем от вас, дорогие товарищи, создания нового гимна. Дескать, несколько лет назад уже была такая попытка — рассматривались готовые варианты гимнов, с текстом и музыкой. А сейчас будет конкурс одних только текстов. Пишите, старайтесь, мы выберем лучший и тогда уже устроим конкурс среди композиторов. Кто из вас победит, тот получит Ленинскую премию. Остальные — по две тысячи рублей.
       «— Мы написали для вас, — продолжал Суслов, — подробную разработку того, что непременно должно найти отражение в тексте гимна. Теперь мы ее вам даем. Пишите свободно, как вам подсказывает сердце»...
       Что вспоминается?
       Конечно, знаменитая формула Шолохова, высказанная на Втором писательском съезде:
       «О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто мы пишем по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».
       Браво, Михаил Александрович! Мало кто с такой виртуозностью мог обосновать рабскую сущность соцреализма, так как же было Михаилу Андреевичу почти в точности не повторить этот пассаж?
       Но дальше:
       «— В прошлый раз все поэты добросовестно отнеслись к разработке. Все наши требования были вами учтены. Но не было этого... ну, как его?.. Екатерина Алексеевна, подскажите, чего не было.
       Фурцева поджала губы и склонила голову.
       — Петр Николаевич! — обратился Суслов к теоретику Поспелову. — Не было чего? Помогите сформулировать!
       Поспелов тоже поджал губы и опустил глаза. Суслов с надеждой на подсказку поглядел в зал. Однако искать формулировку пришлось в одиночку:
       — Не было... Как вам сказать... Ну, как ее? Минуточку. Стоп! — и он торжествующе глянул на продолжавших мучительно размышлять соратников. — Поэзии не было, вот чего! Да-да, товарищи поэты! Не было поэзии!»
       Начавшись юмористически, дело и кончилось соответственно. Пять лет спустя, в феврале 1964 года, зав идеологией, то есть и подведомственным ей искусством, Леонид Ильичев рапортовал Хрущеву:
       «В настоящее время представлены три варианта текста Гимна.
       Два из них написаны коллективно поэтами Н. Грибачевым, П. Бровкой, М. Исаковским и С. Смирновым. Один написан на музыку Г. Свиридова, другой на музыку Г. и П. Майбороды. Для припева использован текст А. Твардовского.
       Третий написан А. Твардовским на музыку Г. Свиридова.
       Идеологический отдел ЦК КПСС считает заслуживающим внимания текст, созданный группой поэтов на музыку Г. и П. Майбороды.
       Представляется также целесообразным поручить С. Михалкову представить новый поэтический текст на музыку действующего Гимна».
       Как известно, последнее и было принято к исполнению.
       Между тем в промежутке — и долгом — между сусловским «социальным заказом» и новым торжеством Михалкова над текстом главной государственной песни мучился тот, кто в конце концов проиграл Сергею Владимировичу да и сперва был назначен на роль унизительно малую — быть автором одного лишь припева. К тому же — припева к совместному сочинению истинного поэта Исаковского, графоманов Смирнова и Грибачева плюс Бровка, писавший по-белорусски.
       Впрочем, над созданием гимна Твардовский задумался — не без подсказки сверху — еще в 1957-м.
       Из его рабочих тетрадей:
       «Сегодня (29 июля. — Ст. Р.) в 10 ч. — ЦК. Вдруг стал думать: а почему бы мне не написать гимн. И написал бы, конечно, если б не конкурс, а заказ, если б не атмосфера вокруг — где речь не о том, чтобы написать действительно хорошо, а чтобы угадать, уловить вкус и потрафить ему. Как Михалков говорил когда-то в ответ на мое замечание насчет его текста: ничего, когда будешь вставать при исполнении — хорош будет (текст)».
       На следующий год, 21 апреля:
       «Новости этого периода, пришедшие как нарочно, чтобы поддержать слабеющий дух мой:
       ...Посещение Поликарпова в ЦК, приглашение к Фурцевой по двум вопросам:
       1) Гимн («партийное поручение»).
       2) Журнал «Новый мир»...»
       Речь — пока — не о начальственном гневе, который чем дальше, тем больше будет рушиться на голову Твардовского как редактора «Нового мира». Напротив — о доверии партии, о лестном предложении сменить на редакторском посту Константина Симонова. Не менее лестно и «партийное поручение».
       Поручение — непростое, так что вначале и сам Твардовский не исключает бригадного метода:
       «Гимн — поистине трудная штука. Заношу свои попытки слепить все из тех же 16 слов что-нибудь человекообразное. Исаковский при этом очень умно и правильно критикует и редактирует, а Сурков «на подхвате», но это я предложил его в состав «ударной группы», имея в виду, что только таким образом мы втроем что-нибудь сделаем, будучи и авторами, и редакторами этого дела».
       И вот год 1959-й, 1 сентября. Как видно, не только не сложилась работа втроем, но даже возникло сомнение насчет самой по себе затеи:
       «Возможно, что как-то отзовется еще мое заявление
       М. А. (Суслову. — Ст. Р.)... относительно бесперспективности изготовления нового гимна и необходимости восстановления «Интернационала» в качестве государственного гимна. М. А. согласился, что, не будь михалковского гимна, не будь этого прецедента, не встал бы и вопрос о замене «Интернационала». Сейчас все дело в трудности восстановления (из-за стран социализма, поющих другие гимны). Это тоже дело поправимое, думается. Пусть все поют «Интернационал». Но нам-то, нам-то зачем отказываться от святыни, закрепленной десятилетиями, от «Отче наш» революции. Буду очень серьезно обрадован, если бы дело повернулось разумно, а не по ближайшим преходящим соображениям».
       Тем не менее побеждает то, что Твардовскому кажется неразумным.
       8 сентября 1960 года:
       «...М. А. Суслов просил позвонить ему по поводу гимна. Ему понравилась последняя строфа, но он просил подумать над остальным текстом в целом. Я что-то пел ему о необходимости сохранить «печаль» и попросил предложить текст в таком виде Шостаковичу или Свиридову. Там видно будет».
       Далее — работа над вариантами, пока 16 сентября в тетрадь не записывается более или менее готовый текст:
       
       Отчизна-мать, страна родная,
       От стен московского Кремля
       Далеко вдаль и вширь без края
       Твоя раскинулась земля.
       
       Недаром политая кровью
       На подвиг призванных сынов,
       Она сильна могучей новью
       Своих полей и городов.
       
       Мы сталь куем и землю пашем
       Для светлой жизни всех людей,
       Верны сыновним сердцем нашим
       Великой Родине своей.
       
       И наша песнь побед народных,
       Что не забудутся в веках,
       Звучит на всех ее свободных
       Больших и малых языках.
       
       Неодолима наша сила,
       В суровый срок борьбы она
       И новый путь Земле открыла,
       И в звездный путь устремлена.
       
       Взвивайся, ленинское знамя,
       Всегда зовущее вперед,
       Под ним идет полмира с нами,
       Настанет день — весь мир пойдет.
       
       Взыскательный мастер и дальше делал себе самому замечания, вносил поправки. Возможно, мог бы и продолжить это занятие: «земля» со строчной буквы в первой строфе и «Земля» в строфе пятой — как при пении распознать разность значений слова, очевидную на бумаге?.. Но — дело сделано, и возникают мысли уже вполне житейского свойства:
       «День за днем, от строфы к строфе, от строчки к строчке, подвигаюсь в гимне к ясной и отчетливой форме выражения простейшей и главнейшей мысли. Уже настолько мысленно свыкся со своим возможным авторством этого произведения, что, забывшись, порой измышляю, какую бы мне дать за это награду, так как выдвижение на Ленинскую премию, как это объявлено в постановлении ЦК, в отношении моей кандидатуры было бы не совсем ловким, поскольку это исключало бы возможность присуждения мне премии за «Дали»...»
       Речь о поэме «За далью — даль».
       И — что тут скажешь? Суетность, явленную в расчетах, за что «ловчей» получить Ленинскую премию, Александр Трифонович сам же немедля и осудил, признав это «глупым и стыдным». А так... За что упрекать? За искренний советский патриотизм? За то, что честью почел приглашение принять участие в создании гимна?
       По правде сказать, две вещи все же коробят.
       Первая. «Пусть все поют «Интернационал» — это о «странах социализма, поющих другие гимны». То есть пусть перестанут петь по-своему — вот оно, даже в лучших въевшееся имперское сознание.
       И вторая: «...Написал бы, конечно, если б не конкурс, а заказ...» Если б сразу — «партийное поручение» ему одному. Вот это, пожалуй, задело: странная гордыня поэта, который готов предпочесть соревнованию с собратьями единоличный суд единогласного заказчика, ЦК или Политбюро. Впрочем, со всей охотой встречу и возражение: смысл высказывания — в брезгливости к «атмосфере».
       Но главное — вот что. Проявленье той самой двойственности, что не способна унизить или принизить поэта, но обнажает его внутреннюю драму.
       Которую сам он может и не сознавать. Во всяком случае — сознавать не всегда.
       Читая наброски, а затем и окончательный текст несостоявшегося гимна, я неизменно задерживался на неизменных же заключительных строчках — о «ленинском знамени»:
       ...Под ним идет полмира с нами,
       Настанет день — весь мир пойдет.
       Что — задерживало?
       Уж конечно, не сама по себе преданность Ленину и его знамени. Даже не вполне понятная несопоставимость качества этого текста с настоящим Твардовским. Нет. Смутила аналогия, которую приятной не назовешь, но от которой не след отмахиваться. «Сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир»: стишок, ставший нацистским гимном или — не помню — просто любимой песней гитлеровской молодежи.
       Снова и снова: унижаю ли этим воспоминанием Твардовского?.. Да что — я? Не обо мне речь. Сама аналогия, что поделаешь, неумолимая, — способна ли она унизить?
       Не думаю. Потому что сходствуют не большой русский поэт и на мгновенье прославившийся, но еще при жизни забытый немецкий стихокропатель. Един тотальный, тоталитарный дух, который — к счастью, только на сей раз — ликвидировал эту огромную разницу. Во всех остальных случаях бросающуюся в глаза — притом не только в этом скандальном сопоставлении.
       
       «Я сам дознаюсь, доищусь до всех моих просчетов», — самолюбиво начнет Твардовский одно из своих поздних стихотворений, закончив его уже просто яростным остережением:
       
       Мне проку нет — я сам большой —
       В смешной самозащите.
       Не стойте только над душой,
       Над ухом не дышите.
       
       Так мог настоящий Твардовский отвергнуть любую опеку над собой. И в данном случае он противостоял не то что какому-то там чужому писаке, а, скажем, даже Борису Слуцкому, честному коммунисту (не менее коммунисту и не менее честному, чем сам Твардовский), который воззвал к своему читателю:
       ...Дай мне твое дыханье
       Почувствовать за спиною.
       
       Конечно, есть разница между теми, к кому обращены гневный окрик Твардовского и тоскливая просьба Слуцкого. Он, «широко известный в узких кругах» (говорят, что впервые этот популярный каламбур был применен именно к нему), мечтает, так сказать, о народном контроле. Твардовский же протестует против контроля совсем иных инстанций, но как бы то ни было, как горделиво его объявление о собственной независимости!
       А составляя текст гимна (составляя — иначе не скажешь, да он и сам сказал о «16 словах», с которыми приходится оперировать), исполняя заказ, соглашаясь на партийный присмотр, который весьма склонен к тому, чтоб нивелировать разницу между талантом и неумехой, между честностью и приспособленчеством, — принимая эти условия, Твардовский пишет не «от себя». Даже если имеет на этот счет иллюзии, выразившиеся в том, что он напечатал свой неудачливый гимн в «Известиях» и даже в родном «Новом мире». Приравнял его к просто стихам.
       Сочиняя гимн, он пишет от всех и за всех, потому — как все. Хотя бы и как Сергей Михалков, ибо, вопреки уверенности Александра Трифоновича, текст его гимна не слишком-то превосходит михалковско-эльрегистановский.
       ...Пример с этим гимном, конечно, китчевый, грубый — но лишь в той степени, в какой сам его обезличенный текст близок к обычному соцреалистическому китчу и в какой действительность, принуждающая подлинного поэта писать это и так, груба. Но, возможно, именно это насилие над собой, не осознаваемое как насилие, прямей говорит о драме... Нет, даже о трагедии поэта Твардовского, потому что нет ничего трагичней, чем уничтожать в себе — себя. Вплоть до стирания узнаваемых признаков в собственной индивидуальности.
       
       Разумеется, когда создавался тот, михалковский гимн, никакой трагедией и не пахло. Там все было другим — условия, заказчики, исполнители.
       Сперва о заказчиках.
       Клим Ворошилов вызывает к себе двух соавторов и предъявляет им замечания Хозяина, сделанные на полях сочиненного ими текста: сталинской десницей «против слов «союз благородный» написано: «Ваше благородие?», против слов «волей народной» написано: «Народная воля!»
       — Вот вы пишете «союз благородный», — продолжал Ворошилов. — Не годится это слово для народного советского Гимна. Кроме того, в деревне это слово может ассоциироваться с известным старым понятием «ваше благородие». И потом, Советский Союз создан не организацией «Народная воля...».
       Признаюсь, когда этот рассказ был напечатан несколько лет назад в журнале «Москва», я, отличнейше понимая, что у автора благоговейного очерка о Михалкове не может быть иронического подтекста, все-таки воспринимал это как... Ну, скажем, как наброски комедии — на манер гоголевского «Владимира третьей степени». Причем говорю о комедии не насмешливо-фигурально, а как о жанре театрального искусства, где так называемая «первая реальность», то есть сама по себе жизнь, получает все признаки «второй», театрализованной.
       В самом деле...
       Хозяин страны и заказчик гимна еще за сценой, его лик покуда не явлен соавторам-зрителям, но как уже проявился характер — и всего-то в двух малых штришках! Действительно: зря, что ль, порезали-постреляли всех «благородий», в погонах и без, и, в сущности, разве не для того, чтоб само благородство отходило в разряд «старых понятий»? Тем более — к месту ли пусть случайное, беглое напоминание о каких-то народовольцах, если это именно он, Сталин, избран судьбою, чтобы...
       Минуточку. Как? Избран? Вот и у соавторов сказано: Сталин — «избранник народа». Чушь! Какой народ! Какое избрание! Что они, эти соавторы, за дурака его принимают? Разве он сам не знает цены той потешной церемонии, которую сам придумал и назвал, издеваясь, всенародными выборами?
       И вот (продолжаю цитировать):
       «Авторы успели заметить, что в строке второго куплета «Нас вырастил Сталин — избранник народа» рукою Сталина вычеркнуты слова «избранник народа»...»
       А дальше — еще комедийней:
       «Михалков и Регистан здороваются. Сталин не отвечает, протягивает отпечатанный на машинке текст:
       — Ознакомьтесь. Надо еще поработать. Главное — сохранить эти мысли. Возможно это?
       Написанный накануне третий куплет изменен: строки произвольно соединены, стихотворный размер нарушен:
       Мы армию нашу в боях закалили,
       Врагов-захватчиков с дороги сметем!
       Мы в битвах решаем судьбу поколений,
       Мы родину нашу к славе поведем!
       — Возможно, — отвечает Михалков. — Можно подумать до завтра?
       — Нет. Нам это нужно сегодня».
       Что за спешка? А с другой стороны — чего церемониться с двумя литераторами, если он, Сталин, лучше их знает, что надо писать? И даже — как!
       «Михалков и Регистан не нашли эпитета, который мог бы заклеймить в их четверостишии врагов-захватчиков.
       Сталин молча ходит по кабинету и вдруг произносит:
       — Подлый народ эти захватчики, подлый!
       — Может быть, это и есть то слово? — говорит Михалков. — «Захватчиков подлых с дороги сметем!»...
       Что ж, давайте поверим (или не поверим), что эпитет «подлый» либо нечто вроде него оказалось ну никак не по силам стихотворцу-профессионалу. Зато с какой очаровательной грациозностью вождю предоставлена возможность явить свое превосходство и в этой области.
       
       Согласимся: вряд ли удастся смешней сочинить пародию на «творческий процесс». Да, комедия. Балаган, что было присуще эпохе Лучшего Режиссера Всех Времен и Народов. Водевиль, по законам которого нужен соответственно водевильный простак, почти клоун, все делающий невпопад, попадающий в нелепые положения. И если не получающий колотушек, то зато уж нескрываемое сталинское презрение будет похлеще всех подзатыльников.
       Вольно или невольно эта роль предназначена Эль-Регистану, что удостоверяет сам его соавтор в книге «Я был советским писателем». И даже, чутьем драматурга уловив комедийный жанр, о котором я говорю, записывает диалог на манер настоящей пьесы:
       «Регистан (пытается положить на тарелку Сталина кусок ветчины): Разрешите за вами поухаживать, товарищ Сталин?
       Сталин (отодвигает свою тарелку): Это я за вами должен ухаживать, а не вы за мной. Здесь я хозяин... Кстати, кто вы по национальности?
       Регистан: Я армянин.
       Сталин (с иронией): А почему вы Эль-Регистан? Вы кому подчиняетесь: Муфтию или Католикосу?
       Регистан: Католикосу, товарищ Сталин!
       Сталин: А я думал, Муфтию...»
       Хотя достается и Сергею Владимировичу:
       «Сталин (мне): А вы, Михалков, не заглядывайте! Тут мы без вас обойдемся.
       Я: Извините, товарищ Сталин! Я случайно...
       Сталин: И не заикайтесь! Я сказал Молотову, чтобы он перестал заикаться, он и перестал.
       Молотов (улыбается)».
       И еще:
       «Сталин: Мы нахалов не любим, но и робких тоже не любим. Вы член партии?
       Я: Я беспартийный.
       Сталин (помолчав): Это ничего. Я тоже был беспартийный...»
       Чем любопытны — помимо комизма — эти незагаданные интермедии? (Вернее, не такие уж незагаданные — чувствуются и рука режиссера, и готовная податливость статистов.)
       Вождь может быть неласков и раздражен. Вождь издевается: «Это я за вами должен ухаживать» — и отодвинутая тарелка. (Что означает: да отвяжись ты!) Либо: «Сталин (перебивает Регистана): Разрешите мне реплику?» Перебивает, дабы спросить разрешения: каково?
       А уж вопрос насчет подчинения муфтию или католикосу... Может, усатая кошка, сыто играющая с суетливым мышонком, ждала в ответ: «Не муфтию и не католикосу, а вам, товарищ Сталин!»?.. Во всяком случае организатор дружбы народов недурно поддел армянина, назвавшегося именем мусульманской святыни.
       Но все это видимость. На деле тут идеальная гармония отношений, когда все на своих местах, все понимают и принимают правила игры. И даже то, что кажется их нарушением, актерской отсебятиной, означает тонкое понимание исполнителями режиссерского плана.
       Вот Михалков с Эль-Регистаном, выпив в компании с Политбюро, ведут себя (признание Михалкова) «свободно, если не сказать развязно... Мы настолько забылись, где и с кем находимся, что это явно потешало Сталина и неодобрительно воспринималось всеми присутствующими...»
       О, недогадливое окружение вождя! Разве это для челяди обязательно раскрепостились соавторы, совсем не настолько забывшиеся, чтобы не примечать: кто доволен и кто недоволен? И рассудившие, несмотря на подпитие, трезво, что недовольством соратников можно и пренебречь ради финального результата:
       «...Сталин хохотал буквально до слез».
       Да, другие условия. Другие люди. Это Твардовский с его подавляемым, но несомненным чувством достоинства воспринял как «вздорное соображение» замечание своих верховных редакторов. Дескать, в его тексте сказано: «Под ним идет полмира с нами». Нет, «полмира» — мало, ведь через пять-десять лет будет больше!
       Это Твардовский, по его самоироническому выражению, «пел» Суслову о необходимости сохранить «печаль». (Не сохранили. В одном из вариантов текста было: «В дни торжества и в дни печали мы нераздельны с ней всегда», но и это показалось начальству недопустимым с точки зрения казенного оптимизма.)
       Наконец, это Твардовский надеялся, что за словами его гимна слышится не только «Интернационал», святой для него, как для верующего «Отче наш», но и сочинение, святое не в меньшей степени, хотя по-другому: «Ермак».
       В этих иллюзиях он был куда менее прав, чем здравомыслящий Михалков, по его словам, никогда не включавший государственный гимн в сборники своих стихотворений — как то, что лично ему в самом деле не принадлежит. Не только из-за соавторства с ничтожным ли Эль-Регистаном или могущественным Сталиным, просто в этот текст не вложено ни частички души, только поворотливость конформиста-хамелеона, отчего в шестидесятые годы можно было без усилий (не говоря уж о внутренних муках) изъять немодного Сталина, в 2000-м — вставить орла о двух головах и самого Господа Бога...
       
       Помимо всего наипрочего — какие контрастные варианты одного и того же явления-типа: советский писатель.
       Что до Твардовского, он был неважным, плохим солдатом партии — это при его-то самомучительной искренности. (Солженицын вспоминает, как он поправил своего зама по «Новому миру» Дементьева. «...Имея партийный билет в кармане», — начал тот излагать свои колебания насчет публикации «В круге первом». «...И не только в кармане!» — вскинулся Твардовский; это в своей-то тесной среде, не для партийной бдительной публики — актерство исключено.)
       Михалков — отличник боевой и политической подготовки. И какими ж надо быть идиотами (быть идиотом — адресуюсь к себе самому), чтобы решить: время их, таких миновало. Больше их не востребуют... Востребовали.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera