Сюжеты

РЫБКИ КАК СЕКС-СИМВОЛ РОССИИ

Этот материал вышел в № 02 от 15 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

На пустырях, где нет любви, произрастают маньяки Одинокие немолодые жительницы маленького поселка Рыбки на Смоленщине стали жертвами сексуального терроризма. Какой-то маньяк, надев на голову чулок, залезал в их дома. Ночью. Зная, что...


На пустырях, где нет любви, произрастают маньяки
       


       Одинокие немолодые жительницы маленького поселка Рыбки на Смоленщине стали жертвами сексуального терроризма. Какой-то маньяк, надев на голову чулок, залезал в их дома. Ночью. Зная, что женщины одни и никто не придет к ним на помощь. Они могли бы молчать как рыбы, как это и происходит зачастую у нас, когда пострадавшие не хотят никуда заявлять, не желая огласки, не веря в наказание. В Рыбках жертвы секс-террора сами решили разобраться с маньяком. Они создали свою группу антитеррора
       
       – По башне, говоришь? Давай по башне! — и тетя Катя затянула: — По башне грохнула-а балванка-а, пагиб наш славный экипаж... Тонька, давай вторым голосом...
       Как же я попал к Рыбкам? Глубокой ночью то ли неверно объяснил что-то водителю, то ли он перепутал: вместо Рыбинска привез в этот богом забытый, заметаемый снегопадом поселок. Во тьме я пробирался через сугробы к одинокому светлому окошку, когда чьи-то руки схватили меня и с крепким матом заволокли в дом. «И дорогая не узнает, каков танкиста был конец...»
       Тетя Катя всхлипнула:
       — У, г...н штопаный! Вчера пришел. Вхожу, а он, сволочь, ждет. У меня дверь без замка, только на защелке. Я ему: ты что, немой? Головой машет, мол, нет, а сам лампочку откручивает. Вцепилась в чулок... Ну, я ж тебя!
       Со слов женщин я понял, что этой ночью они поджидали мужчину. И по ошибке приняли меня за него.
       Он приходил к ним в темноте, надев на голову чулок. Мужчина в маске преследовал одну определенную цель.
       — Барашкину два часа мучил...
       — Как мучил? — бестактно спросил я.
       — По-всякому... Маньяк он, — и тетя Тоня горестно мотнула головой.
       Ночной пришелец, по описанию женщин, — мужчина примерно сорока лет. «Молодой, как ты, только высоченный». Он выбирал одиноких женщин от пятидесяти до шестидесяти лет. И молча с чулком на голове обнимал...
       Тетя Катя, став жертвой домогательства, решила с подругами подкараулить секс-террориста. С подругами из группы антитеррора.
       
       …Мы сидим в засаде третий час. Иногда заходят соседи за спичками, хлебом, солью — поддержать, выпить за Новый год. В поселке о маньяке знают лишь самые близкие. Женщины не хотят огласки, общественный резонанс им не нужен.
       Почему они молчат? Признаюсь, поначалу не понимал этого.
       — А в милицию-то заявили?
       — Барашкина ходила, заявляла. Участковый Сашка даже записывать не стал. Спросил: а ты установить личность можешь? Нет? На нет и суда, говорит, нет. А потом вдогонку крикнул еще: «Ты что, Барашкина, на него жаловаться пришла? Лучше бы еще раз позвала».
       Что ж, нет у участкового веры трем постбальзаковским теткам. Понять можно... Мало ли что привидится: Фантомас, инопланетянин или черт в чулке.
       — Да боится он, ведь преступника искать надо, его ж самого начальство имеет... — заметила тетя Тоня. — Без чулка.
       Они не верят в то, что их может кто-то защитить. Мужиков нет, вон один только Володя. Вместе с женщинами он нес караул часа три. Узнал случайно — зашел за самогоном.
       Когда-то Володя служил во внутренних войсках (вокруг Рыбок со всех сторон четыре лагеря, куда ни пойдешь — все одно, на зону попадешь). Он и пояснил, почему поселок так именовали: «Наверное, рыба водилась в Соннице, а сейчас так, мелкота одна осталась, щучки».
       Как-то он сам решил развести рыбу: во дворе экскаватором выкопал яму, от умывальника шланг провел, залил водой, рыбу, мальков запустил, но улова не дождался: вода вдруг ушла в землю. «Словно кто-то изнутри выпил разом».
       У Володи есть охотничье ружье. Деревенские мальчишки дали редких пуль (воинская часть неподалеку). Володя застрелил кабана, кабаниху и зайца — тот рядом пробегал. Правда, мяса почти не досталось: пуля оказалась со смещенным центром тяжести, разворотила туши. Володя пропускает стаканчик самогонки и уходит, чтобы зарядить ружье.
       Женщины категорически отказываются применять оружие. Маньяк им нужен живой. Зачем? Чтобы учинить самосуд?
       Перед пенсией они работали на комплексе — разводили коров, свиней, получали зарплату 300 рублей. Совхоз когда-то был богатым, потом пришел председатель, все разворовал. При нем каждый тащил что мог. Видели же: начальник ворует, а подчиненные-то чем хуже? Так «приватизировали» сеялки, веялки, детали к ним, корма, химикаты — в общем, все...
       А сейчас мужики в Рыбках не работают, пьют. Часто по пьянке мрут. У соседки слева мужик утонул в пруду, а у той, что справа, угорели муж и брат. У тети Тони супруг — инвалид, старенький, старше на двенадцать лет. Не отпускал к подруге. Так она заперла его, сбежала через окошко.
       — А у моего как ногу отрезало, так и все — ушел. — У тети Кати текут слезы. — У нее мужик тоже безногий — ничего, ковыляет на протезе. Мне бы и с палкой пригодился. Хоть импотент, ну и что, можно ж привязать... Я ж еще не старая, и тело... — она вздрогнула и стукнула кулаком по столу:
       — У, г...н штопаный. Знает же, змеюга, что мы одинокие бабы и двери открыты и никто не защитит.
       — А ты знаешь, ведь Барашкина-то в третью ночь, когда он застонал, сорвала с него чулок... Так это Робик длинный. Он с дружком пьет все дни, до чертиков, и к старухам пристает.
       — Зинка ж не спит с ним.
       — А что так?..
       — С таким поживи!
       
       Таинственный мужчина-призрак, фантом в чулке, все больше интриговал меня.
       Вошел пес. Почему-то с колготками на шее.
       Зачем ему тогда чулок? — возник у меня вопрос. Не собровская шапочка с вырезом для глаз, не опереточная маска, а именно чулок. Полупрозрачный, из-под которого видны черты лица — нос, рот, глаза... И нет ли здесь чего-нибудь от Фрейда?..
       — Может, он и ничего, не могу понять, — вздохнула тетя Тоня. — Дались ему такие, как мы, у нас же в Рыбках есть моложе.
       И женщины, устав ждать незваного гостя, запели старинный романс (не слышал его прежде) — о Старике, в которого влюбилось Дитя. Женщины спели о том, как Старик сдержал свои чувства, пожалев юное создание. Куплет за куплетом приближал к печальной развязке: не получив от Старика взаимности, деревенская Лолита пошла по темным аллеям к железнодорожному полотну...
       — Если у него там что-то с головкой не в порядке, то он сегодня на старух бросается, а завтра — на малолеток, — закончив петь, резонно предположила тетя Катя.
       Вокруг стола завертелась внучка Вика. Ей года два, может, с половиной. В одной коротенькой майчонке. Мне пояснили, что Вика снимает с себя белье, не любит носить... А где мать-то? Мамка у мужика. Викуся, поджав губы, взяла мой стакан, обмакнула в него хлебный мякиш, отправила в рот.
       Как-то Викуся пристрастилась к портвейну. Не могли остановить: стопку за стопкой, все требует, попробуй не дай — в слезы.
       Значит, организму не хватает чего-то такого. Купили кагор. Растянули на неделю. Научили макать хлеб.
       «Маняне», — пропищала малышка, протянув стопку. «Ох, ты моя хороша, о бабушке думает». Налили, Вика понесла по лестнице на второй этаж.
       — Мы хотим его перевоспитать, — твердо сказала тетя Катя.
       Так вот в чем дело! Они хотят провести сеанс психотерапии, образумить г-на Штопаного, сохранить его для общества как полноценную мужскую единицу. В России, кроме трех женщин, никому нет дела до свихнутого мужика. Золотые Рыбки!
       — Может, этот Робик испытывает к вам, ну скажем, чувства, — робко вставил я. — Вон у Пугачевой муж тоже молодой. И — любовь!
       — Любит, что ли? — оживилась хозяйка дома. — Так пусть приходит без чулка. Что — мы ненормальные? И зачем нам такая любовь? То нас лишают удовольствия, то предлагают без нашего желания.
       — Хотела бы я с ним встретиться, — уронив голову на руку, выговорила тетя Тоня.
       И мои собеседницы затянули свое любимое «арабское» танго:
       «Заполняешь весь мир ты собою... сколько лет к тебе с мольбой тянулись руки... за все мечты, за муки благодарю я тебя...»
       
       Я вздрогнул. На втором этаже кто-то ходил. Женщины, казалось, перед рассветом заснули в креслах за столом.
       Меж тем сверху раздался хриплый голос: «Систему менять надо, прогнила». С лестницы медленно и осторожно спускались и наконец появились босые ноги... рваная сорочка...
       Это баба Маня несла пустой стакан. Системой называлась ржавая паутина труб и батарей отопления. В Рыбках ее делили на водную, по которой шла горячая вода, и воздушную — по ней из-за ржавчины вода не проходила.
       — Чулки... Где мои чулки? — прохрипела баба Маня. — Все расхватали.
       — Что ты говоришь, мама? — проснулись караульщицы. — Кому они нужны, твои чулки? Все жалуешься — то тебя не кормят, то тебя раздевают. Так и скажи: хочешь пить. На!
       Баба Маня садится в кресло, протягивает ноги, поглаживает их, обращаясь ко мне: «Вы от собеса?» — «Мама, оставь человека в покое, он из Москвы, проездом».
       — Наверное, там, в Москве, все на химии сидите, — хрипела баба Маня. — Кушайте сало с картошкой, эти дурехи не кормят никого.
       Бабе Мане девяносто лет. В здравом уме. «Вот, — хрипела она, приближая пальцем стакан, — все живу и живу».
       Словно сама удивляется этому, просыпаясь каждое утро.
       — Да живи, бабушка, сто лет, двести.
       — Нет, двести не смогу, — баба Маня остановила мою руку с бутылкой. — А мне мой Пашка приснился в кадале, ему сто.
       Что это за такой «кадал», выяснить я не успел: женщины засобирались.
       Во дворе у дома были видны огромные следы. Кто-то, явно мужчина, прошел через калитку к окошку, там потоптался, потом подошел к крыльцу, но резко развернулся и ушел прочь.
       — Опять приходил, — разволновалась тетя Катя.
       — Заявить бы вам надо, — опять заныл я.
       — Нет, поговорим с Зинкой. Скажем, что это твой мужик в чулке ходит по ночам... А ему скажу, я ему, б..., все скажу.
       — А может, вам устроить в Рыбках карнавал? — неуверенно предложил я. — Пусть каждый рыбкинец придет в такой новогодней маске из чулка, ну скажем, любимой женщины.
       — Они напьются раньше карнавала, — хмуро ответили женщины.
       Мы шли по улочке.
       У поселковой лавки мужики уже пили. Один из них, самый высокий, завидев тетю Катю, приветственно склонил голову.
       — У-у, г...н штопаный, — прошипела сквозь зубы тетя Катя. Я понял: это Он. «Г-н Штопаный». Человек в чулке. В двух шагах. Но дамы почти спокойно прошли мимо.
       
       Меня проводили к дороге. Навстречу шла женщина в ватнике и больших сапогах. Мои спутницы, уставившись на ее ноги, хмуро спросили:
       — Ты что, Барашкина, такие огромные говноши одела?
       — Маньячку захотелось, — съязвила женщина. — Думала у вас найти. Смотрю, какой-то бородач сидит. Не наш.
       Барашкина сообщила, что снова видела следы у своего дома, но не успела, следы затерялись.
       — Мы пойдем, — услышал я от спутниц, — а ты стой здесь, сейчас наши мужики кирпич повезут в Москву. Подбросят.
       
       P.S.
       Последняя информация из Рыбок: женщины сорвали-таки маску ночного гостя, поговорив с ним по-свойски. В сводках происшествий г-н Штопаный не значится. Женщин не беспокоит никто.
       Еще нам известно, что в субботу Рыбки ходили в баню, где Барашкина громко кричала: «Робик, заходи!»
       Тетя Катя через нашего представителя обратилась в газету с просьбой помочь ей найти «нормального мужика, можно без ноги или руки». Ей все равно.
       Лишь бы по ночам не ходил в чулке.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera