Сюжеты

«ЗАБОТА» НАША ТАКАЯ?

Этот материал вышел в № 02 от 15 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Милосердие закрыто. Всё ушло на фронт Нет ничего тяжелее зрелища одиноких, забытых стариков. Однако, согласитесь, есть большая разница между теми, кто прожил свою жизнь, издеваясь и мучая близких, и в итоге оказался в единственном числе, и...


Милосердие закрыто. Всё ушло на фронт
       
       Нет ничего тяжелее зрелища одиноких, забытых стариков. Однако, согласитесь, есть большая разница между теми, кто прожил свою жизнь, издеваясь и мучая близких, и в итоге оказался в единственном числе, и теми, кто насильно, исключительно волею навязанных трагических обстоятельств теперь на свете один как перст.
       Во владикавказском пансионате «Забота» — единственном в Северной Осетии доме престарелых — находятся сейчас 48 стариков из Грозного. Все они накормлены, одеты, обуты и получают необходимые лекарства. Их проблема совсем не в быте. Пережив тяжелейшие бомбежки, голод, холод, потерю дома и последующее многомесячное подвальное существование, эти старики в довершение еще и забыты своими близкими. А сами самостоятельно не способны найти их — после всего перенесенного память им изменила, а блокноты и записные книжки с адресами при эвакуации потерялись... Даже трудно представить, что такое может случиться в наше время — глобальной информатизации и засилья Всемирной сети.
       Этот материал для тех, кто ищет своих близких, когда-то живших в чеченской столице. Вспомните о них. Быть может, это именно ваши родные сегодня имеют лишь казенную койку и одну полку в общем шкафу. И с горечью называют свою дальнейшую жизнь бесперспективной.
       Потому что она — жизнь — одинока
       
       Светлана Павловна Афанасенко из потомственной грозненской интеллигенции. Гордячка и умница. Там, на городском кладбище, остались у нее дедушки, бабушки, выстроившие Грозный. Любимые папа и мама — известные в Чечне инженеры-нефтяники. Увы, и сын...
       Это была первая ее беда. Подросток, перед первой войной он как-то ехал в электричке, а бандиты столкнули его на полном ходу. Мальчик оказался прикованным к постели, а спустя некоторое время умер. В 17 лет... Вскоре от пережитого горя за внуком последовали ее родители...
       Так к началу второй войны Светлана Павловна осталась в Грозном одна.
       — Но у меня хотя бы был свой дом. Я в нем укрывалась, и мне было теплее.
       Война отняла у Светланы Павловны и это последнее. Квартира, с таким трудом когда-то заработанная, на улице Допризывников в Старопромысловском районе Грозного была разрушена бомбой.
       Светлана Павловна сначала скиталась по подвалам, скрываясь от обстрелов. Потом, понимая, что погибает, пришла в миграционную службу в Грозном — там было тепло. Некоторое время она спала на столе. Вскоре ей сказали: так долго продолжаться не может и отправили во Владикавказ. Болеть и доживать.
       И что же сейчас? Светлана Павловна — инвалид. Изо всех сил, вопреки всем и всему продолжает «держать спину». Хотя как ей это дается, знает только она одна. Стоять и ходить Светлане Павловне нестерпимо больно, ноги не гнутся и не слушаются: это жесточайший ревматизм — последствие многомесячной подвальной жизни.
       Помогает Светлане Павловне выжить соседка по койке в пансионате «Забота» — Нина Яковлевна Харькова. Все, что есть у них, — это одна на двоих полочка в казенном шкафу, куда, собственно, и положить-то нечего. Они вместе терпеливо ждут ответа на свое письмо, несколько месяцев назад отправленное любимому телеведущему Леониду Якубовичу. Они попросили у Якубовича маленький телевизор. И недоумевают, почему, хоть тут и не война, почта все равно задерживается...
       — А я, между прочим, такая же, как вы. Не хуже и не лучше. У вас есть дом — и у меня был дом. У вас есть свой телевизор — и у меня был свой телевизор. Просто это я попала под колесо истории, а не вы. Вот и вся разница. — Светлана Павловна бывает задириста. — Кому-то что-то не понравилось, и теперь у вас остался дом, а я — в богадельне. Хотя лично я никому никакого зла не сделала — не боевик, не террорист. Мне мстить не за что. Но почему-то обречена доживать на казенный счет... Объясните, почему?
       Объяснять нечего. Результат войны, которую Светлана Павловна не развязывала и не поддерживала, лично для нее ужасен. Она стала бездомной старухой с «хвостом» диагнозов, когда хуже медкарты: сознание нынешней полной зависимости от того самого государства, которое варварски растоптало ее жизнь.
       — Почему я не имею права на компенсацию за разрушенное жилье? Вопрос о компенсациях я задавала, и неоднократно, — продолжает Светлана Павловна. — И мне, и другим объяснили так: в Чечне нет войны, это вытеснение боевиков. Если нет войны, значит, нет боевых действий и не может быть компенсаций за разрушенное... В миграционной службе сказали: у вас, говорите, прямое попадание бомбы в дом? А вы в суде докажите, что это «наша» бомба, а не «их»... Вот и вся дискуссия.
       Все, чем возмущается Светлана Павловна, — чистая правда. Если после первой войны хотя бы шла речь о компенсациях за утраченное жилье и имущество и кое-кому их даже выплатили, то теперь всего этого нет и в помине. Правительство лжет и делает вид, что никаких бездомных не осталось: Грозный — руины, а жители руин — формально обладатели квартир и домов. Более того, ситуацию усугубляют публично объявленные властные приоритеты. Опять в бюджете миллионы на продолжение войны, аккуратно запланированные и парламентом одобренные, а на ликвидацию ее последствий и неизбежную материальную ответственность за разрушения — нет. В который раз.
       — У вас где-то есть родственники? Может быть, перебраться к ним?
       — Я не хочу быть приживалкой. — Светлана Павловна, пряча глаза, не говорит — режет.
       — Давайте их адрес, я напишу. Расскажу...
       — Нет.
       И уходит, гордая, еле-еле переставляя ноги. А Нина Яковлевна объясняет:
       — Потеряны адреса, мы же бежали... Но, честно говоря, ее никто не ищет... Как и меня. Хорошо быть богатым и здоровым... А где место нищим и больным?
       Только здесь. Мы не зря так волнуемся о компенсациях. Было бы у нас жилье, вот увидите, мы и родственникам стали бы нужны.
       
       У Нины Яковлевны Харьковой — той самой, с которой у Светланы Павловны на двоих одна пустая полочка в бельевом шкафу, от прошлой грозненской жизни остался только паспорт исчезнувшего мужа — Николая Дмитриевича Морозова, 1925 года рождения, ветерана Великой Отечественной войны.
       Они жили на улице Ленина, в самом центре города. Бои тут шли страшные и в первую войну, и во вторую. Но если первую еще как-то перемогли, то зимой 2000-го их дом был разрушен. Старики оказались в подвале. Там у Николая Дмитриевича начались головные боли. То речь ослабнет, то рука отнимется, то забудет имя жены...
       С 44-го года носил Николай Дмитриевич в голове осколок, и незнакомая медсестра, оказавшаяся с ними в подвале, сказала, что, наверное, это осколок пришел в движение...
       Николай Дмитриевич не дожил до 9 Мая 2000 года, когда ветеранов Великой Отечественной из Чечни пригласил — показательно и демонстративно — в Кремль сам Владимир Владимирович... 16 января 2000 года во время штурма Грозного Николай Дмитриевич, воспользовавшись затишьем, выполз из подвала — за водой. И сгинул. 31 января на улицу Ленина пришли солдаты. Сказали: «15 секунд, чтобы выйти! Через 15 секунд бросаем в подвал гранату».
       — Мы все больные, грязные, еле двигались. Но вышли, — рассказывает Нина Яковлевна. — Я тут же кинулась солдатам в ноги: найдите деда! Он же ветеран!!! Он где-то здесь, наверное, лежит, далеко уйти не мог. Осколок у него в голове... Я хочу его похоронить по-людски. Солдаты ответили: в вашем дворе полегло 40 наших. И тут же расстреляли 20 человек из тех, кто вышел вместе со мной из подвала. И стариков, и детей, и женщин. И русских, и чеченцев. И ту самую медсестру, хотя она больше других помогала всем нам выжить, говорила, что надо только додержаться до прихода федералов и станет легче...
       А Нину Яковлевну, к ее удивлению, солдаты почему-то выбрали жить. Погрузили на БТР. Довезли до окраины Грозного, там она провела в поле всю ночь. Потом опять погрузили, и группа их, нерасстрелянных, оказалась в Ингушетии на вокзале. Там сказали: «Говорите адреса. Куда вас отправлять?»
       Тут-то Нина Яковлевна только и поняла, что адресов она не помнит. Ничьих. Ни двоюродных, ни троюродных. Ни братьев, ни племянниц. Полный провал там, где была память.Так оказалась во Владикавказе, в доме престарелых с единственной дорогой вещью в руках — паспортом мужа...
       — Куда мне обратиться, чтобы найти мужа? Или его труп? Или его могилу? Или хотя бы кому отдать его паспорт? Был человек — служил Родине... Нет человека — и никого это не волнует... Мы — лишние? — Нина Яковлевна не плачет, нет. Последние слова она произносит еще вопросом. Нина Яковлевна, человек прошлой закалки, продолжает сомневаться...
       А по коридору тем временем кто-то стучит деревяшками об пол. Будто гейша. Тук-стук-перестук... Что-то очень знакомое...
       
       Да, именно так, это движется Анна Александровна Ибрагимова, женщина-скамейка. Наша газета писала о ее фантастической судьбе. Напомним...
       44-й год: Айшат, девочку-чеченку, вместе с мамой везут в Казахстан, в ссылку... В Челябинске девочка попадает под поезд, от НКВД ее прячет хирург, отнявший ей ноги выше колен, вагон с чеченцами уходит на восток, а врач дает девочке новое имя Анна и фамилию Ибрагимова... И говорит, чтобы забыла навсегда, кто она есть... Анна-Айшат вырастает в детдоме, среди русских, учится, работает и только поближе к пенсии начинает искать свою мать... Находит и перебирается в Чечню. А тут первая война, вторая, инвалидное кресло сломано... И Анна-Айшат с тех пор живет и ходит, привязанная к обыкновенной коротконогой скамейке. Вот тебе и гейша. Мы встретились с ней случайно, страшной осенью прошлого года, в приемном покое крошечной Карабулакской райбольницы в Ингушетии. Потоки беженцев шли тогда из Чечни по ингушским дорогам, люди искали кров и тепло. Поздним вечером Анна-Айшат постучалась в больницу, чтобы ее приютили...
       Теперь Анна Александровна тоже в пансионате «Забота», но, как истинная чеченка, всей душой стремится в Грозный, надеется на лучшее, на то, что удастся выбить компенсацию и купить новую квартирку.
       — Коляску вам так и не справили?
       — Обещают... Поближе к Грозному, наверное, получу. Как вы думаете? Будет у меня еще Грозный? Впрочем, я и на скамейке привыкла. Видите, мне ее тут новую выдали...
       И опять — деревяшками по сердцу. Тук-стук-перестук... По-мо-ги-те... Мы-ы е-ще жи-вы...
       
       Алевтина Александровна Ганькова — колясочница после тяжелого ранения. Она во Владикавказе — старожил, с первой войны. Ранило их дуэтом — вместе с сыном, прямо в доме № 10 по улице Жигулевской. Ее тогда отвезли в одну больницу, сына, Сергея Ганькова, — в другую. Алевтина Александровна выздоровела первой, и ее перевезли в «Заботу». У Сергея долго не заживали раны, и он три с половиной года лечился и жил в «своей новой квартире» — палате № 201 Центральной республиканской больницы в Нальчике. Когда раны затянулись, Сергей по просьбе матери отправился в Грозный за ее швейной машинкой, когда-то оставленной у знакомых. Это было в августе 99-го, за несколько дней до начала второй войны.
       С тех пор Алевтина Александровна потеряла его, единственного родного на земле человека:
       — Если будете пытаться искать моего сына, вот особая примета: у Сергея нет левой руки. И его последняя фотография. Опубликуйте, может, кто-то узнает. Мы как раз сфотографировались перед тем, как он поехал в Грозный.
       Ночами я все корю себя: зачем послала его за этой машинкой? Наверное, как солдаты увидели человека без руки, так и подумали, что боевик.
       
       Людмила Николаевна Шишкина, москвичка. Тяжел в Москве жилищный вопрос, и как-то решила она уехать в Грозный, к знакомым, чтобы не мешать взрослеющим детям устраивать личную жизнь. И они ее действительно устроили. Потом случилась первая война — Людмила Николаевна выжила и с удивлением обнаружила, что дети ее не ищут. Она навела справки: живы-здоровы. И сын, и дочь... Значит, просто забыли...
       Людмила Николаевна очень обиделась. Она так много вынесла за войну, чудом выжила... Казалось, все теперь пойдет по-новому. Дети поймут, что их мама — во второй раз рожденная, а значит, особенная... Поймут и позовут ее к себе, чтобы никогда больше не растеряться на этой планете.
       Но — не поняли. Не взяли. Годы между войнами Людмила Николаевна наводила справки о жизни своих детей, но сама не писала им.
       Принципиально. А во вторую войну попала в такие переделки, что, во-первых, ослепла, а во-вторых, напрочь забыла главное: адрес в Москве. И номер дома, и квартиры, и даже имя собственного сына... Во Владикавказ ее переправили в очень тяжелом состоянии.
       — Кто мне поможет? — спрашивает Людмила Николаевна жалобно, вытирая ослепшие, но не просохшие глаза.
       — Что дальше намерены делать, Людмила Николаевна?
       — Ничего, — отрезает гордо. И уезжает прочь на коляске, задрав подбородок. — Я думаю о себе так: меня больше нет. Для них. И для всех.
       Подобных историй во владикавказском госучреждении для стариков — числом 48. 48 чьих-то потерявшихся теть, матерей, сестер. 48 не найденных или кем-то отвергнутых дядь, бабушек, двоюродных и троюродных... 48 рассказов о нашей душевной тупости. 48 укоров нашей совести. Это миф, что война нас обучила состраданию.
       Страна меланхолично отвела глаза в сторону и смачно плюнула и на войну, и на ее последствия. Страна не желает слышать о трагедиях. Страна мечтает выпить и забыться. Так есть ли она, эта страна? Как нас назвать, нас, смирившихся с первой войной? И дружно благословивших вторую? И тем самым обрекших тысячи людей на неописуемые муки?
       На прощание разговор с Ириной Закаевой, директором пансионата «Забота», о том, что большинство грозненских стариков, вывезенных во Владикавказ во время штурма города, живут здесь уже почти год. И что же? Ну хоть кто-нибудь, например из Москвы, из правительства, ведущего войну, поинтересовался за это время: нужно ли им что-нибудь?
       Вот ее ответ:
       — Никто. Только принц из Эмиратов этим летом приезжал к нам. Специально приезжал, узнав, что тут есть старики из Грозного. Долго говорил с ними, сочувствовал. А на следующий день в пансионат от его имени привезли 75 мешков муки. До сих пор еще печем пироги. Хотя «наши» грозненцы, как вы понимаете, не мусульмане.
       
       P.S.
       За помощь в подготовке этого материала редакция благодарит общероссийскую общественную организацию «Молодежное единство».

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera