Сюжеты

СМЕРТЬ ПИСАТЕЛЯ

Этот материал вышел в № 02 от 15 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

14 января Анатолию Рыбакову исполнилось бы 90 лет Пять лет назад ровно, по случаю 85-летия Анатолия Рыбакова, я напечатал статью, кажется, не шибко ему понравившуюся. И вроде бы даже не потому, что она, имевшая некоторые аналитические...


14 января Анатолию Рыбакову исполнилось бы 90 лет
       
       Пять лет назад ровно, по случаю 85-летия Анатолия Рыбакова, я напечатал статью, кажется, не шибко ему понравившуюся. И вроде бы даже не потому, что она, имевшая некоторые аналитические амбиции, тем самым не вполне отвечала правилам юбилейного жанра.
       Так или иначе, позвонив мне, Анатолий Наумович предъявил лингвистическую претензию к первой фразе статьи. Странно, писал я, но Рыбаков ныне стал фигурой не менее чем одиозной — вот чем был он задет, в назидание предъявив, что данное слово означает в согласии со словарем: «Вызывающий крайне отрицательное отношение к себе». Даже: «Крайне неприятный».
       Но я-то упирал на странность. На дикость — как на свойство среды. Я целил в коллег, не простивших Рыбакову громового успеха и подвергших «Детей Арбата» такому уничижению, будто хуже ничего не читали. Вплоть до курьезов. «Три мушкетера»!» — спроста возопил критик Кожинов, весьма снисходительный к графомании единоверцев: решил, что донельзя унизил писателя, павшего аж до уровня Александра Дюма. А что говорить об уже позабытой XIX партконференции, когда номенклатурный зал воем взвыл, едва вождь Союза писателей всего лишь нейтрально упомянул ненавистных «Детей» в списках новинок? Что, тоже негодовали: не Достоевский? За Отца разобиделись. Сталина не простили.
       Вопрос: насколько простили теперь?
       В последней из рыбаковских книг, в «Романе-воспоминании», самый захватывающий сюжет — как, с какой мукой пробивались в печать уже с 65-го года томившиеся в столе «Дети Арбата» (чьим автором Рыбакову долго еще придется числиться прежде всего в ущерб «Тяжелому песку», книге, возможно, более сильной). Как осторожничал сам отец перестройки, член Политбюро А. Н. Яковлев. Как отступился рискнувший на публикацию «Тяжелого песка» редактор «Октября» Ананьев (зато не сознание ли упущенного тиражного взрыва толкнуло его напечатать «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана?). Наконец, как Сергей Баруздин, в чьей «Дружбе народов» явился-таки крамольный роман, начинал с письма Рыбакову: «Что меня категорически не устраивает? Сталин. Он написан тобой заведомо предвзято».
       И — вот уж что точно не дает воспринять прошлое как прошедшее:
       «...О Сталине мы будем публиковать художественные произведения, когда из жизни уйдет все наше поколение. Мы хотим сплочения советского общества, не хотим разделять его на сталинистов и антисталинистов». Это говорит функционер ЦК. Это — академик, либерал брежневского периода, кому роман искренне нравится, но: «Нельзя разъединять людей». Рыбаковское счастье, что он-то, ответивший академику: «Я со сталинистами давно разъединился», — дожил до торжества своей правоты, — повезет ли и нам? Доживем ли, что проржавеют железные аргументы, будто сталинский гимн способен объединять, а вынос ленинской мумии — раскалывать?
       Если что обнадеживает, так именно судьба долгожителя Рыбакова.
       Но в той статье пятилетней давности я кое-чего недоговорил.
       Вспоминаю, как на рубеже 60—70-х в зимней подмосковной Малеевке Рыбаков попросил прочесть его новую рукопись. Не скажу, чтобы взялся с рвением: лыжи, посиделки вокруг Галича с гитарой да и собственная писанина; взявшись, не оторвался и, возвращая роман с подобающими словами, выразил, как и многие после меня, сочувствие-сожаление. Жаль, мол, что этого не напечатают при нашей жизни. И уверенный ответ Рыбакова, что он до этого доживет, воспринял как: «Блажен, кто верует...»
       Так вот. Сталин Сталиным, однако в «Детях Арбата» — еще и энергия убежденности в силе слова. Художественная воля, несовместная с вялым скепсисом. Художественная! Как категория эстетики, воинственно вызывающая на фоне сегодняшнего антиэстетического безволия, когда все искусство или, точней, ремесло тратится, дабы скрыть нежелание и неумение сказать нечто значительное.
       В «Романе-воспоминании» есть прелестная байка, не претендующая выглядеть притчей. В деревне, где Рыбаков с женой Таней укрылись, завершая работу над «одиозной» книгой, к ним, завидев автомашину, является мужичок из местных. «— Слетай на станцию, там буфет до пяти, привези бутылку. Тебе полстакана. — Некогда, работать надо. — Работать? Писать, что ли? — Ага, писать. — А чего писать-то? Все уже написано».
       Стихийный теоретик постмодернизма!
       Рыбаков еще — писал, а не дописывал-переписывал, отодвигая волей и страстью ныне постигший нас в лучшем случае промежуток, в худшем — провал и обвал. Отчего вспоминается диалог Чехова и Бунина: «— Вот умрет Толстой, все пойдет к черту!.. — Литература? — И литература».
       О, читатель, готовый словить меня на безумном преувеличении, — не вскидывайся. Не равняю Рыбакова с Львом Николаевичем, иначе пришлось бы сравнить с Антоном Павловичем себя, а заодно и тебя — с внимающим ему Иваном Алексеевичем. Куда нам! А вспомнилось в том смысле, который был выражен Михаилом Булгаковым: даже самого скромного русского литератора обязывает уже одно то, что в России было «явление Льва Толстого русским читателям».
       Тоскую — даже не только по самому Рыбакову, а... То есть жаль, жаль и его, но он-то, во всяком случае, прожил почти век без десятилетия, познал не просто известность, а славу, последние долгие годы был счастлив любовью замечательной женщины. Но общая драма русской литературы, что хуже всего, ею слабо осознаваемая, в том, что не только уходит, но подвержен сомнению и осмеянию тот тип писателя, та степень ответственности, которые... См., впрочем, булгаковские слова.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera