Сюжеты

ГОЛУБЬ МИРА, НАЧИНЕННЫЙ ПОРОХОМ

Этот материал вышел в № 02 от 15 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Новый фильм Сергея СОЛОВЬЕВА «Нежный возраст» — ностальгические строки из дневников Бродского. «Нежный возраст» — новый фильм Сергея Соловьева. В отсутствие денег его костюмный мегапроект о Тургеневе безвременно застыл... И, пока пылятся...


Новый фильм Сергея СОЛОВЬЕВА
       
       «Нежный возраст» — ностальгические строки из дневников Бродского. «Нежный возраст» — новый фильм Сергея Соловьева. В отсутствие денег его костюмный мегапроект о Тургеневе безвременно застыл... И, пока пылятся костюмы и декорации, решил режиссер снять что-нибудь поскромнее, посовременнее. Так в пору грандиозных усадебных съемок «Обломова» Никита Михалков выкроил месяц и снял камерные «Пять вечеров». Неисповедимы пути творцов и перекрестки этих путей. Коллеге, завязшему в простое, протянул руку сам мэтр Михалков, став продюсером «Нежного возраста». И по заверениям съемочной группы, продюсером блестящим
       
       Нежный возраст по Соловьеву — отнюдь не синоним канувшего безвозвратно в Лету времени прошлого. Это и самая трепетная остановка в прихотливом движении поисков самого режиссера. Пережитый, прожитый в ранних картинах «розовый период» с набоковскими нимфами в венках, ощущением переливающейся за край заразительной юности с ее страхами, чувственностью, глупым (или мудрым?) максимализмом. «Сто дней после детства», «Спасатель», «Чужая, белая и рябой». Поэзия «розового отрочества» растаяла в приливе андеграунда. Вслед за розовыми фильмами наступила черно-красная полоса экстремальной соловьевской трилогии: «Асса», «Черная роза...», «Дом под звездным небом»... Это был кинематографический рок-н-ролл, и Соловьев отплясывал его темпераментно, сгущая кино до абстракции снов. Он отплыл от берегов вскормившей его классики: Чехова («От нечего делать» и «Предложение»), Пушкина («Станционный смотритель»), Горького («Егор Булычов и другие»), но к пристани андеграундной тусовки причалил ненадолго. И вот теперь возвращается. К себе самому. К своему возрасту. В его новом рассказе о молодых нет стеба. Он поет свою историю вдумчиво, на два голоса. Первый — монолог его сына, рассказывающего о своем поколении, второй — голос самого Соловьева, с «дистанции огромного размера» прожитых лет комментирующего события.
       Это история поколения, родившегося в середине 70-х. В начале 80-х отправившихся с букетами в первый класс. В начале 90-х — прямехонько угодивших в чеченский ад. Главный герой — юноша с пробитой головой — в военном госпитале проходит психиатрическую экспертизу и подробно рассказывает доктору всю свою недолгую, но весьма бурную жизнь. Голову же нашего молодого современника жизнь не щадит с самого детства, когда свалился он вверх тормашками с балкона и угодил прямо в оркестровый барабан. Ну и потом по голове его били нещадно: в школе, в ментовке, на улице... Наконец, в Чечне на него сваливается прямо с вертолета ящик с медикаментами. Соловьев явно коллекционирует эти удары, посылая привет сверстнику своих героев — подростку Антуану Дуанелю из классических «400 ударов» Трюффо. Вообще кино его мастерское, густого замеса, с множеством культурных отсылок, эмоциональным ритмичным монтажом, всеми возможными технологическими примочками: от долби-звука до фирменной соловьевской свето- и цветоигры в кадре. Здесь все сверхэкспрессионистично: камера, персонажи, события. Камера в руках виртуоза Павла Лебешева солирует, хитрым контрапунктом превращая изображение в иносказание. Неправильная оптика, совмещение разных кадров — словно фиксируют выгнутость, неправильность самой реальности. Словно сама «обкуренная», вымороченная реальность шалеет, дурит, впадает в кому. Явь и бред, меняясь местами, как и положено в сложении, образуют один и тот же результат — кошмар. Тот кошмар у нас жизнью зовется. И события фильма — лишь спокойная констатация этого ужаса.
       Но, случается, сама кинокартинка превращается в голую иллюстрацию назидательного закадрового текста, как в научно-популярном фильме. Гуляет камера по стенам школьного мужского туалета, и его завсегдатаи будто прислушиваются к голосу повествователя, изображая наскоро: кто-то журнал порнографический читает, кто-то травку покуривает...
       Их нежный возраст еще раскрашен красными галстуками. Красные галстуки еще развеваются, а идеи, их раскрасившие, давно уже умерли. Углубился неодолимый процесс распада, коснувшийся всех. Этих мальчишек звали к «переменам». И все... переменилось. Но как-то не так. Все не так, ребята. Ветер свободы превратился в цунами, сметая все живое на своем пути. Мгновенно реализовалась на практике подмеченная еще Гегелем мрачная логическая цепочка: свобода — отрицание — преступление. И вот уже символ мира голубь, начиненный порохом, взрывает школу. А пионерки в галстуках после уроков начинают подрабатывать интердевочками. Их одноклассники, избавляясь от избытка юношеского адреналина, под прикрытием милиционеров воруют иномарки для всемогущего чеченца Аслана. В свободное от заработков время школьники вместо сбора макулатуры совращают молоденькую химичку... прямо на столе с химикатами. И бывший «афганец», контуженный военрук Семен Семенович Беспальчиков (блестящая работа Гармаша) от ярости собственного бессилия на глазах у всего класса разбивает свою голову об аккуратно разложенные на учительском столе кирпичи — в кровь: «Третья мировая война, которую почему-то всегда считали холодной, закончена. Мы ее прос...ли...»
       Взрослые в фильме по преимуществу вызывают либо отвращение, будь то продажный милиционер, бандитствующий чеченец или внутренне гуттаперчевый персонаж Гафта, с легкостью примеряющий маски и авангардиста-диссидента, и церэушника, либо жалость — как Семен Семенович. Временами непредсказуемые сюжетные изгибы напоминают горячечный бред. Как история про французского парфюмера, сделавшего себе карьеру на фекалиях. Отчего-то это «добро», уже лет сорок вывозимое из России, значится необходимым элементом дорогого парфюма.
       «Жизнь — тень, бегущая от дыма», — поют авторы «Нежного возраста». По их мнению, и в этой мути можно сохранить душу, порядочность, верность... Им, авторам, виднее. Но в торжество собственной порядочности и добросердечия над всеми наисладчайшими общественными лозунгами и преобразованиями верю охотно.
       Соловьев рифмует этих «падших ангелов» с полощущимися в грязном пруду московского зоопарка сероватыми лебедями с подрезанными крыльями — чтоб не улетели. Да куда им лететь? Где тот город золотой, о котором так любил петь уважаемый БГ в прежних картинах неутомимого романтика Соловьева? Их жалко. Они — дети, рожденные обществом-детоубийцей.
       Несмотря на экзальтацию внешнего событийного ряда, возникает ощущение повторов, потому как история заканчивается задолго до финала. Я имею в виду историю судьбы поколения. Вместо нее на первый план выходит линия любви. Герой влюблен в подружку детства. Уехав за границу, она «там где-то дематериализовалась». Эти слова о подружке, к которой героя непостижимо влечет весь фильм, оказываются пророческими. Видя героиню на экране, все время спрашиваешь себя: живая ли она, или это одна из живописных кукол, населяющих их уютное гнездышко. Не верю! — вслед за Станиславским молча кричат зрители. Не верю! Этой двухметровой барышне с расфокусированным взглядом и неестественной, без всяких там интонаций речью. Она — сосуд. Стеклянный, изысканный, но не наполненный. При этом страшно опасающийся расплескать свою... пустоту. Так и двигается, и говорит она неохотно и осторожно. Замирая на минуты в эффектных для камеры позах декоративным элементом пейзажа. История любви выпадает осадком на дно эмоционального и сюжетного «раствора» картины.
       Если же «огласить весь событийный список», то он способен шокировать и повидавшего виды зрителя: убийство и суицид, секс и наркотики, торговля оружием и ограбление, взрывы и т. д. Но волшебным образом Соловьев избегает смакования чернухи. Она — вынужденный реальный фон с аккомпанементом бесконечных горбачевских речей. Но все это фотографическое уродство жизни связано в пушистый разноцветный клубок отроческих впечатлений, восприятий. Достоинство картины при всех изъянах, аккумулированных ужасах действительности — в отсутствии спекулятивности. Она абсолютно нравственна в своем посыле. Про то, что все времена паскудны по-своему, и про невероятную способность молодых к выживанию. В фильме ощутим градус ранних соловьевских лет. И в отличие от балабановской «Братвы» в ней нет нового популизма, нет ненависти. Нет равнодушия...
       Это рассказы сына Мити заразили режиссера-мастера ностальгией по будущему... Как соавтор Сергея Соловьева по сценарию и главный герой фильма, он и задал тон нового соловьевского диалога со своими сверстниками. Но, начав снимать картину, режиссер вернулся к прошлому. Конкретному прошлому Сергея Соловьева. Финал — апофеоз этой ностальгии.
       Дождь золотого счастливого конфетти сыплется на больную голову героя и голову его возлюбленной, на головы всех членов съемочной группы, на Сергея Соловьева в канотье и с сигарой, на поющего легендарного БГ. В общем, все как раньше, в прошлом ХХ веке — «под небом голубым». И ностальгия по прошлому вновь ведет Соловьева «дорогой в дивный сад»...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera