Сюжеты

ЭТО НЕ МОРЩИНЫ, СОПЛЯКИ, ЭТО ШРАМЫ

Этот материал вышел в № 05 от 25 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Время накладывает швы Коварно поступило со мной время. Работала я, работала в разных газетах и журналах и всегда была везде самая молодая. Было мне 17 и даже 25 — и все молодая и молодая. И вдруг — бац! — буквально никого старше-то и нет....


Время накладывает швы
       
       Коварно поступило со мной время. Работала я, работала в разных газетах и журналах и всегда была везде самая молодая. Было мне 17 и даже 25 — и все молодая и молодая. И вдруг — бац! — буквально никого старше-то и нет. Вот так номер.
       Сидим в буфете, девочка на пятом курсе нашего общего факультета. Только разделяют нас с ней почти тридцать лет. Год училась в Америке — такая международная университетская программа: те — к нам, а наши — туда, в штат Массачусетс. «У нас такого не было...» — завидую.
       — Ну откуда! — щурится пухлощекое создание. — У вас же этот был... карло-марксизм там, сталинизм...
       Слово «сталинизм» мой компьютер подчеркивает как неправильное, а значит, незнакомое.
       Живем на одном пятачке времени — ну что, какие-то тридцать лет, полтора поколения. А из мозгов вымыло целый исторический пласт.
       Но учителя-то общие, вот что замечательно!
       Ванникова, жалуется Ленка, потеряла мой реферат, а я писала ночами, кучу литературы перетрясла... А она потеряла и говорит, что я ничего не сдала.
       
       Она ходила в шикарной шляпе типа «борсалино» и не снимала ее даже на семинарах... Точно, кивает Ленка, она и сейчас ее носит. Нинель Ванникова, гроза московских неучей. «Сорбонну кончала», — перешептывались мы. Слово «Сорбонна» окружало Ванникову перистым облачком французских духов и французского же барокко, ее холодное лицо светилось, как камея.
       В билете у меня был нечитаный Генрих Манн. Дожила до 19 лет и вот не читала, дура такая. Но зато читала Томаса Манна же, роман «Будденброки», так как семейный эпос был в то время моим любимым жанром.
       Мы, конечно, не опускались до того, чтобы писать так называемые «шпоры», они же шпаргалки, по литературе. Карло-марксизм — другое дело. Микроскопическими буковками, как узбек на рисовом зерне в подарок товарищу Сталину, девочки переносили немыслимые парадоксы прибавочной стоимости на свои коленки под прозрачные чулочки. Все решали площадь колена и острота зрения. (Как поступали мальчики? Вот вопрос...)
       Но не татуировать же бедра братьями Маннами. Мы еще не смотрели (и, конечно, не читали) «Записки у изголовья».
       Короче, честно докладываю: так и так, не подойдет ли, мол, такой семейный чендж.
       Нинель Ивановна Ванникова посмотрела на меня — в другой ситуации я бы сказала «как солдат на вошь». Но тут был другой состав смеси изумления с презрением (с учетом шляпы, Сорбонны, романов «потока сознания» и моего простодушия). Посмотрела она на меня, как сытая львица на козленка, что по наивности отважился пристроиться рядом на водопое. Хрустеть моими костями ей сейчас не хотелось, но моя неуместность у этого прозрачного родника культуры вопияла.
       — Ну давайте, — пожала она плечами и возвела прекрасные глаза под поля своей небывалой шляпы. В этом кротком мимическом этюде содержалась, в сущности, драма жизни. Почему блестящая женщина, воспитанная среди радужных версальских фонтанов европейской мысли, рукою в узкой длинной перчатке скользившая по широким перилам лестницы прославленного университета, почему эта великолепная интеллектуалка должна выслушивать жалкий лепет полуграмотных идиоток да еще в окружении обшарпанных стен и сломанных стульев в убогом освещении колотых плафонов?! (Ибо не все аудитории нашей альма матери были одинаково сохранны, увы.)
       Я неплохо изложила расстановку сил и родственных связей Будденброков и преданно заглянула под шляпу. Ванникова сидела, глядя в стол и по нему же слегка постукивала овальными ногтями, похожими на перламутровый испод морских раковин.
       — А что вы читали Золя? — ах, этот тихий голос, ошибочно трактуемый нами как садистский. То был шелест не инквизиторской сутаны, а мученической власяницы.
       — «Жерминаль»! — браво рапортовала я.
       — И больше ничего? Ну вспомните хотя бы, кому принадлежит крылатая фраза: «Эмма — это я», и по какому поводу она сказана.
       Я зорко вгляделась в ряды моих товарищей по борьбе. Их губы что-то артикулировали, а Эмка Овечкина, спесивая отличница и впоследствии аспирантка, показала мне язык.
       — Эмма? — переспросила я, не в силах оторвать глаз от круглого, как оладья, лица Эмки Овечкиной.
       — Вам знакомо такое имя — Флобер? — Ванникова глядела на меня из-под шляпы с открытой брезгливостью, как глядела, небось, презренная Эмма Бовари на своего презренного мужа. Но я была более презренна, чем все великие литературные мизерабли вместе взятые.
       — Гюстав? — пискнула я, вспомнив корешок в шкафу.
       Возвращая мне зачетку с убогой троечкой, Нинель Ванникова, по примеру Гюстава Флобера, произнесла крылатую фразу, которая преследовала меня еще много-много лет после окончания Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, пока все мои товарищи не канули кто куда: за границу, в бизнес, в запой или на небеса.
       Она сказала: «А вы, Боссарт, как я погляжу, книжки вообще читать не любите».
       Люблю, хотелось мне воскликнуть, ой как люблю! Что же я делаю и делала раньше всякую свободную минутку: за едой, в постели, в троллейбусе и, конечно, извиняюсь, в клозете? Я перечитала кучу книг к своим 19 годам, а выяснилось, что ничего не знаю. Значит, это были не те книги? Выходит, зря я прожила два десятка лет, ибо не прочитан толком даже Лев Толстой, а с запада движется туча, подбитая сиянием, и мне еще только предстоит нырнуть туда, в ее грозовое чрево и одолеть их всех: Сервантеса с его мельницами, Рабле с его чревоугодием, Шекспира с его тенями, Вольтера, Дидро, Золя, Гете, Шиллера и Флобера? И это лишь авангард...
       
       * * *
       «Ей хотелось, чтобы имя Бовари приобрело известность, чтобы его можно было видеть на витринах книжных лавок, чтобы оно мелькало в печати, чтобы его знала вся Франция». О ком это написал Флобер, честно во всем признавшийся? О себе? Да, конечно, поскольку Эмма — это он. А еще? Я скажу, о ком.
       Обо мне.
       Я пошла учиться на журналиста, потому что ужасно хотелось писать. Я не знала, о чем. Я не знала, как. Я знала только — зачем: «чтобы мое имя мелькало в печати». Писать меня на факультете не научили, так, само наросло. Зато научили читать.
       Ах, как они учили читать, наши учителя: Кучборская, Татаринова, Ванникова, Мулярчик; как тренировали наш слух — чтобы слышали шорох растущего слова, словно цветок из корня — с лепестками-суффиксами и бабочкой над ними — приставкой. Как изумлены мы были, узнав, что в слове «обувь» корень — «у», а в слове «виноград» — «виноград»... Шанская Тамара Васильевна, несгибаемый магистр языка, как бы насмешили ее нынешние дебаты о чистоте речи! Ее, предложившую нам на семинаре задание: подобрать синонимы к слову «задница». Мы никак не могли дотянуть до десятка, радостно вспомнив и «жопу», и «мускулюс глютеус»... «А «афедрон»? — грозно спросила Тамара Васильевна, подбоченившись. — Пушкина читали, гиены пера? А «телевизор»?»
       Кого вы учите, Тамара Васильевна, там, в горнем мире, куда унесли вас на мириадах своих крылышек слова-воробьи, свободно летающие меж землей и небом? Что могут понять в афедронах и обуви босые пустотелые ангелы? Чему могут научиться, кроме буквы «у», похожей на звук их труб?
       Однажды в метро у меня состоялась поучительная беседа с красноречивым алкашом, который в ответ на мою транспортную нечуткость сказал, раскачиваясь с опасной амплитудой: «Снимите шляпу, барышня! И запомните, что в жизни есть много разных суффиксов!»
       Это был мой ангел-хранитель. Ангел, обученный Тамарой Васильевной Шанской и отправленный на землю оберегать ее учеников. Заслушавшись, я проехала свою остановку. «Пушкинскую». В тот самый день и час.
       
       * * *
       Между прочим, в отличие от доктора Сорбонны Нинели Ивановны Ванниковой, у Тамары Васильевны я ходила в любимчиках. На курсе я славилась патологической грамотностью. На зачетных диктантах товарищи сажали меня в центр аудитории, чтобы удобно было списывать всем.
       Тут что-то на клеточном уровне. Ничего особенного. Зато у меня совершенно нет музыкального слуха. Поэтому мою страстную любовь к публичному пению может понять разве что Кобзон...
       И поэтому же сразу после школы я не пошла, скажем, играть на гитаре и петь романсы в подземный переход (тем более что институт андерграундных певцов, торговцев, богомольцев и нищих в те годы не существовал, и в это моим юным коллегам по «Новой газете» поверить, конечно, трудно, как и в карло-марксизм; как и нам невозможно было поверить, что через тридцать лет какой-нибудь мальчик, тогда еще далекий от появления на свет, возьмет да и отправится чисто из журналистского любопытства в кругосветное путешествие, а мы будем с ним переписываться по интернету. Кругосветка была сказкой под стать виртуалке. Все стало реальностью. Мой молодой коллега колесит по свету за 80 у.е., я пишу ему странные письма латиницей, и эти варварские слова: «Dorogoj Igoryok, beregi sebya» совершенно неведомым путем в считанные минуты достигают его микроскопического компьютера где-нибудь на борту сухогруза в Атлантике... А про Ленина дети говорят, что он был учитель и учил всех русскому языку — по телевизору). Ну, в общем, я не пошла играть и петь, а пошла я работать корректором в типографию «Красный пролетарий». Ленин выучил меня по телевизору по полной программе.
       
       * * *
       Я уже однажды рассказывала, как мы обслуживали «Политиздат». И лично я, фабричная, можно сказать, девчонка 17-ти лет, искала ошибки в партийных текстах... С тех пор, обретя опыт этих галер, я зоологически возненавидела все связанное с КПСС, да и с политикой в целом.
       Я работала в типографии, а Мишка подрабатывал в какой-то конторе на копировальной машине «Эра» (мы даже слова такого не знали: «ксерокс»! Не говоря уж о коробках из-под него...). И он втихаря печатал нам весь этот самиздат: «Дьяволиаду», «Москву-Петушки», «Камень» Мандельштама, «Лолиту» и «Приглашение на казнь»... Вот почему у нас не было времени читать Флобера и Томаса Манна. К тому же мы с Мишкой, Веруней и Разгоном очень любили ходить в пивбар «Жигули», поскольку прост и органичен, как вобла к пиву, был этот маршрут: вдоль кованой ограды, мимо Ломоносова... Да вы знаете.
       Мы очень дружили. У меня и сейчас висит на стенке плохая любительская фотография, я вожу ее с собой с квартиры на квартиру: мы с Веруней чинно сидим на стульях, ручки на коленках, а Мишка с Разгоном стоят за нашими спинами — как на старых семейных снимках.
       Теперь Разгон шляется по Иерусалиму, ежегодно рожает детей и изучает Тору. «Зачем ты крестилась?» — строго спросил он меня. «По причинам, которые мы не будем обсуждать», — отвечала я. «Понимаю, — смягчился мой иудей. — Но зачем для встречи с Богом тебе понадобился посредник?» Прилетая обычно летом на родину, как большая, толстая, бородатая перелетная птица в кипе, он останавливается у меня. Он ничего не привозит с собой, кроме кошерной вилки и ножа. По пятницам мне звонит из Иерусалима его фантастическая мама и просит каждые полчаса после появления первой звезды спускаться к подъезду и встречать Сашу, потому что шабат не позволяет ему пользоваться домофоном.
       Веруня улетела в пределы куда более далекие. Там у нее есть шанс встретиться с Шанской Тамарой Васильевной. А также с царственной Елизаветой Петровной Кучборской: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины...»; Кучборская плакала, когда я отвечала на вопросы по «Медее» Еврипида. Вот какие у нас были учителя. Кто помог тебе, Веруня, так доблестно держаться до последнего вздоха: Посредник? Или наше неизбытое язычество, внушенное Гомером и отчасти Мандельштамом, отчасти же Веничкой Ерофеевым, а отчасти и варварским чудо-городом Москвой, где стоит на горе дикий терем и толстый идол с косичкой восседает у его подножия?
       А Мишка остался. Заматерел в карьере, не помнит уж, небось, как леща продавал...
       
       * * *
       Как-то раз на последнюю трешку мы купили в «Жигулях» вяленого леща. Это был страшный деликатес, он же дефицит. Краснорожий белобрысый официант продал нам его из-под полы. В буквальном смысле: отвернув полу форменного пиджака, пропахшего рыбой, молча предъявил задумчивую жестяную морду.
       И вот вышли, как всегда вчетвером, на мороз и метель, с этим бессмысленным лещом, и мысль о портвейне в теплой квартире буквально овладела нами. Карло-марксизм же учил, что в этом уникальном случае идея становится материальной силой. Студенты-вечерники, мы к тому времени работали уже в «Московском комсомольце», где старшие товарищи учили нас курить, пить, учили также ремеслу и жизни, но зарплату не платили. К тому же, как известно, мы приобрели леща.
       Вот его-то, золотого и иссохшего, как царь Мидас, мы и решили «толкнуть».
       Мы свернули на темную улицу Маркса — Энгельса (это не двойная фамилия, к сведению встречающих, наконец, ХХI век, а два разных персонажа, столь разных, что ни словами сказать, ни в сказке описать). Глухая громада задника (афедрона) библиотеки имени Ленина бросала страшные тени. В мутном свете фонарей мчался куда-то гоголевский снег. О-о-о, это была лихая и зловещая мизансцена. Мишка в облике совершенно криминальном — небритая рожа, поднятый воротник обтрепанного пальтошки (одевались мы, прямо скажем, плохо), папироска под губой — топтался в свете фонаря с рукой за пазухой (а в руке-то — царь-рыба). А чуть поодаль — еще три партизанские тени.
       И вот — первый прохожий. Бросая пугливые взгляды из-под широких полей нездешней шляпы, цокает гражданочка в каракуле.
       — Мадам! — делает Мишка шаг навстречу. — Не бойтесь, мадам!
       Мадам оглядывается на нас, ища поддержки, но не находит ее.
       — Я закричу! — предупреждает шепотом.
       — Не надо, мадам. Только два слова: вобла не нужна?
       — Что? — изумляется мадам. Широкие каракулевые фалды, адское освещение и общий параноический колорит не может не напомнить нам «Шинели» Гоголя, из которой мы планируем когда-нибудь выйти.
       — Вобла типа лещ. Три рубля. Вы любите пиво, мадам? — Мишка, как кулису, чуть сдвигает лацкан. Золотая чешуя играет в свете фонаря под сенью Ленинской библиотеки.
       — Три рубля? Такая роскошная рыба? Неужели? — Милая дама улыбается и немного рдеет, потому что Мишка — это он для нас Мишка в драных говнодавах, а если смотреть непредвзято, то он, конечно, красавец и, скорее, Мишель.
       Дама платит, рукою в длинной перчатке хватает леща и щебеча: спасибо, товарищ, спасибо... — упархивает во тьму ущелья мрачного Маркса и его веселого друга Энгельса.
       — Видали, кто это? — Кивает вслед прекрасной даме Мишка и обтирает руки о пальто.
       — Да ладно тебе! — хохочем мы. — Просто похожа!
       — Кто с ней разговаривал — я или вы?
       И на всякий случай я кричу во тьму:
       — Ни-ко-гда! — кричу я, и парочка шарахается у фонаря. — Не хочу и не буду! И не стану я читать Генриха вашего Манна!
       Вот какие мы были дураки и идиоты. И было это время самым счастливым в нашей жизни.
       
       * * *
       А потом я работала в «Комсомольской правде» и впервые поняла, как сладок бывает отказ от подлого дела.
       А потом я работала в «Молодом коммунисте» и родила дочку.
       А потом я работала в «Огоньке». И впервые поняла, как сладко ничего не утаивать. И какое странное чувство бывает на войне: будто тебе-то уж ничего не грозит. И как кровоточат стены города, когда этот город — Тбилиси...
       А потом я работала в «Столице». И меня впервые продали.
       А потом я работала в «Московских новостях». И меня впервые выгнали.
       А потом я работала в «Общей газете». И впервые вместо заявления об уходе написала темпераментное письмо главному редактору. И впервые ни одного моего слова не поняли. Хотя в то время я писала по-русски уже очень хорошо.
       Ну а потом я стала работать в «Новой газете». И впервые кругом — никого старше меня. Где, ребята, где мои семнадцать лет? Думаете, не было? Было, да еще как...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera