Сюжеты

ОТ НАШЕГО БЫТИЯ ВАШЕМУ СОЗНАНИЮ

Этот материал вышел в № 05 от 25 Января 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Поколения приходят и уходят. Но оставляют прекрасное. В общагах Перед Татьяниным днем, днем рождения Московского университета, ректор устроил прием для выпускников alma mater. Собралось немало известных политиков и аналитиков, лауреатов и...


Поколения приходят и уходят. Но оставляют прекрасное. В общагах
       

      
       Перед Татьяниным днем, днем рождения Московского университета, ректор устроил прием для выпускников alma mater. Собралось немало известных политиков и аналитиков, лауреатов и депутатов, финансистов и журналистов. На фоне мраморных медальонов с весьма мрачными и сосредоточенными великими учеными собравшиеся государственные мужи не менее мрачно и сосредоточенно пели студенческий гимн Gaudeamus, начинающийся, как известно, словами: «Будем веселы, пока мы молоды». Но мы уже не молоды и, значит, безвоз-
       вратно, что, может быть, мы еще можем быть мудрыми и снисходительными, но веселыми, а главное — беззаботными, уже никогда.
       Что и требовалось доказать.
       И под латынь студенческого гимна наплывом, как в кино, на наши нынешние официальные лица накладывались лица те же, да не те — в иные времена, в благословенные годы студенческой вольницы, на семинаре, на зачете, а чаще в общаге на фоне совсем других портретов...
       
       Солидный седовласый обозреватель испанской «El Pais» г-н Фернандес, а тогда худющий и встрепанный Родриго, как все латины, говоривший «б» вместо «в» и смягчавший «л» перед гласными, в связи с чем окружавшие юные похабники постоянно умоляли его сказать «Владивосток», растерянно сидел на своей общежитской кровати на фоне пустой стены. У него украли репродукцию, висевшую над кроватью. Умыкнули Рафаэля, завезенного с далекой теплой родины в московские метели.
       Нет, не весьма популярного тогда сладкоголосого певца, страдавшего на экране от неразделенной любви, а Рафаэля исходного, гения Ренессанса. Короче — Мадонну увели. И вновь не ту, о которой вспоминает при слове «Мадонна» большинство читателей даже «Новой газеты», а тоже исходную, Сикстинскую.
       Тогда мы, помню, очень возмущались вместе с Родриго, а теперь я думаю об этом с умилением. Это ж надо! Репродукцию Сикстинской мадонны утащить! Какой высокий эстетический уровень демонстрировали тогда даже мелкие общежитские воришки!
       С той же ностальгией вспоминаю теперь и умыкнувших у меня чуть позднее настенный календарь с блистательным альтмановским портретом Ахматовой. Вдумайтесь — это вам не календарь с Филей или там «На-Ной» утащить, не настенного плейбоя, а Сикстинскую с Ахматовой. Значит, это было тогда кому-то нужно...
       После исчезновения мадонны Родриго обозлился и повесил над кроватью две небольшие, вырезанные из нездешних газет фотографии — Солженицына и Че Гевары. И хотя теперь я понимаю, что от такого соседства кондратий хватил бы обоих — как пламенного повстанца, так и нобелевского лауреата, — нас такое сочетание почему-то ничуть тогда не шокировало. Впрочем, этот простительный разве что в самые юные годы плюрализм в одной голове, который старик Коржавин, как известно, именует шизофренией, у некоторых остается навсегда. Вспомним совсем недавние равнопочтительные разговоры президента с не менее пламенным Фиделем и все с тем же нобелевским лауреатом.
       Впрочем, главным сокровищем закордонного Родриго были не картинки, а собственные проигрыватель и магнитофон, чем мало кто мог похвастать в тогдашней общаге. И хотя сам южноамериканский интеллектуал ставил все больше классику, мы слушали бесконечного Высоцкого и бесконечных «Битлов» — сто раз переписанные пленки и в складчину купленные у фарцы пластинки. Иногда в комнате звучала еще более экзотическая музыка. Приходил тихий вежливый негр из Мали, просил разрешения, ставил пластинку с там-тамами и танцевал — долго, один, с закрытыми глазами. Так впервые я увидел симптомы другой болезни — ностальгии...
       
       Кстати, о пластинках. Особенно дорого фарцовщики брали за те диски, к которым прилагался сложенный вчетверо вкладыш с портретами музыкальных кумиров — «Пинк Флойд», «Роллинг Стоунз» и, конечно, «Битлз». Потом складки на постерах осторожно, через одеяло разглаживались утюгом, и заморское сокровище из братской Польши тут же водружалось на стену.
       Но и на подпольные диски, а тем более с картинками-вкладышами, мало у кого хватало денег. В магазинах не было никаких постеров, кроме плакатов к 1 мая и 7 ноября, как не было и самого слова «постер». То, что сегодня легко извлекается из любого завалящего «ТВ-парка», было предметом особого народного промысла. Маленькая переснятая фотография разбивалась на квадратики, точно на такое же число квадратов разлиновывался лист ватмана, и потом изображение тщательно, по этим самым квадратикам, перерисовывалось. Мастера, виртуозно владевшие этой технологией, ценились в общежитии никак не меньше вышеупомянутого Рафаэля.
       Почему-то из всей легендарной ливерпульской четверки массово тиражировался по квадратикам только Джон Леннон, а не какой-нибудь, скажем, Пол Маккартни. Может, юные университетские фаны даже сквозь шипение пластинки, сквозь невнятность ...надцатой магнитофонной перезаписи чуяли, что один неминуемо трагически погибнет, а другой станет первым и единственным миллиардером за всю историю шоу-бизнеса?
       Из отечественных кумиров первое место по-братски делили Есенин с Высоцким. А из увеличенных по клеточкам дам тогдашнюю топ-десятку возглавляла почему-то Монна Лиза, что уж совершенно не поддается никакому разумному объяснению, тем более что при перерисовке ее амбивалентная улыбка напрочь теряла хрестоматийную загадочность.
       Надо сказать, никакие спортсмены, бодибилдинги на оливковом масле, тогдашние Сафины-Курниковы и Тайсоны-Ван Даммы кумирами студентов не числились и на стенах общежитий не размещались. Зато был собственноручно нарисованный однокурсником Иисус, послуживший поводом для разборки на комсомольском собрании. Бедолагу из передового отряда тогда не выгнали, отделался выговором, поскольку мы демагогически ссылались на выставленные в Третьяковке и Эрмитаже первоисточники, имевшие, стало быть, не только культовую, но и художественную ценность.
       
       Заметно различался доморощенный комнатный дизайн у физиков и у лириков. Гуманитарные девочки в духе тогдашнего западного хиппи-бума развешивали холщовые мешки, нитки бус и бисера. Впрочем, не все, кто с романо-германского, были непременными западными интеллектуалками. У одной филологини-отличницы все пять лет над кроватью провисел привезенный, видимо, из родного дома рыночный коврик с лебедями в стиле «Налетай-торопись, покупай живопись». И не было в этом ни иронии, ни стеба, а была все та же тоска по родине, по отчему дому.
       В отличие от гуманитариев у математиков в большой моде были бледные, напечатанные на допотопных отечественных ЭВМ простыни с перфорацией по бокам, изображавшие Эйнштейна (два варианта: с трубкой в профиль, с высунутым языком анфас) и неизменных Леннона с Высоцким.
       Особо стильный дизайн дополнялся уникальными деталями на стенах, шкафах и подоконниках: только в кино виденными пестрыми банками из-под кока-колы и заморского пива, а также пачками из-под западных сигарет. Все это можно было найти только в МГУ, где училось немало иностранных студентов, поэтому тлетворное влияние Запада в виде банки коки полностью искоренить, увы, не получалось.
       На дверях сортира висела позаимствованная где-то жестяная табличка: «Туалет закрыт на ремонт», чему новички — ко всеобщему восторгу — верили. Стены сортира украшала главная гордость — глянцевые девушки в купальниках на фоне волн и песчаных пляжей из японского календаря. Эти вершины эротики, эти глянцевые японские календари появились тогда в Москве невесть откуда и пользовались невероятным успехом. Причем глазеть на одну в месяц, зная, что на остальных страницах есть еще одиннадцать, было настолько невыносимо, что календарь сразу раздирался постранично, и развешивалась одновременно вся дюжина сексапильных японок... А еще были хитроумно подмигивающие календарики все с теми же японками... А еще...
       
       …Но как только я добрался в грезах-воспоминаниях до ослепительных восточных красавиц, ректор перешел к раздаче дипломов почетным выпускникам, и вернувшаяся с таким дипломом (золотое тиснение, надпись на латыни) звезда интеллектуальных подмостков, Гран-при фестиваля актерской песни, выпускница философского факультета Ирина Богушевская растерянно спросила: «Жень, а как же я теперь, почетный выпускник, буду петь здесь на Татьянин день — с голым пупком?»
       «Пупок можно прикрыть почетным дипломом!» — посоветовал я звезде и моментально вернулся из ностальгического путешествия в прошлое тысячелетие...
       
       P.S.
       На фото — общежитие на Воробьевых горах. 1974 год. Граффити на стенах кухни, когда еще не было такого слова — «граффити»... (фото автора)

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera