Сюжеты

ЖИЗНЬ НА ОБОЧИНЕ

Этот материал вышел в № 08 от 05 Февраля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Скажи, что в имени твоем? И тогда можно будет уразуметь — кто ты. Правда, весьма условно. Ибо в угоду моде имя можно сменить. Но капризница-мода легкомысленна и преходяща. И спустя какое-то время новое имя неловко будет вымолвить в...


       
       Скажи, что в имени твоем? И тогда можно будет уразуметь — кто ты. Правда, весьма условно. Ибо в угоду моде имя можно сменить. Но капризница-мода легкомысленна и преходяща. И спустя какое-то время новое имя неловко будет вымолвить в приличном обществе. Правда, и общество могут переназвать. И от всего этого нетрудно совсем голову потерять и ориентировку в окружающем пространстве утратить...
       Большую игру в переименования очень любили большевики. Впрочем, большой фантазией они не отличались. И лихо меняли многовековые исторические названия городов, поселков, деревень на клички-прозвища своих уже усопших и еще очень даже живых вожаков.
       Но поскольку обоймы кличек «твердых искровцев» на всю одну шестую часть земной тверди оказалось недостаточно, пришлось скрещивать старика Ильича (и немного уступившего ему в этой гонке Кострикова-Кирова) с русскими «горсками», «градами», «инсками», армянскими «канами», узбекскими, азербайджанскими и таджикскими «абадами».
       Больше всего с приходящими-уходящими папами-отчимами не повезло одному невеликому городу на Волге. За какие такие провинности столько раз ему меняли паспортные данные: Рыбинск — Щербаков — Рыбинск — Андропов — Рыбинск? А уж о великом городе на Неве и вовсе умолчим. В целях экономии газетной площади.
       С более мелкими населенными пунктами церемонились еще меньше. Самое же печальное в этой нелепой игре то, что жизнь самих людей, населявших и продолжающих населять эти пункты совместного проживания, остается без ощутимых изменений. Несмотря на бег времени. И все сквозняки перемен.
       Ведущий рубрики Анатолий СТЕПОВОЙ
       

  
       Хаты с краю трассы Казань — Набережные Челны
       В деревни и села, расположенные вдоль трассы Казань — Челны, на огонек заезжают разве что пожарные. Все остальные мчатся мимо, и заставить их притормозить могут лишь гаишники, возникающие здесь как грибы после дождя, и собственно грибы, растущие после того же дождя в посадках вдоль трассы. А между тем в близлежащих не густо населенных пунктах есть немало такого, что вызывает удивление. В некоторых случаях удивление возникает уже начиная с прочтения надписи на дорожном указателе.
       
       Написанному на указателе — верить
       Тяжело в деревне жить без справочника партработника. Нет, конечно, не во всякой деревне. Но в некоторых он просто необходим для объяснения подрастающим детям, почему место, где они родились и живут, носит такое странное и труднопроизносимое название. Так, к примеру, в 500 метрах от трассы разместилась деревня имени ТатЦИКа. Если бы на дорожном указателе аббревиатура в названии была расшифрована, он как раз занял бы те самые 500 метров от трассы до первых домов: «Деревня имени Татарского Центрального исполнительного комитета».
       Свернув с основной дороги, я попыталась выяснить у первых же попавшихся мне жителей историю этой небольшой татарской деревни. Разговорчивый старичок охотно начал объяснять, что деревня возникла в годы коллективизации, что «ТатЦИКом» сначала назывался колхоз... Но в этот момент его жена цыкнула на него на татарском языке, чтобы он не болтал лишнего. Последнее лишнее, что успел сболтнуть дедушка, было сообщение о том, что по единственной в деревне улице можно доехать только до магазина. Ни разу даже не забуксовав, я проехала по улице, которая, как нетрудно догадаться, называется Советской, до закрытого средь бела дня магазина. В «постСоветское» пространство я без сапог не полезла.
       Как в дальнейшем выяснилось, деревня имени ТатЦИКа — это не самое удивительное название в Татарстане. В разных его районах, согласно справочнику «Населенные пункты Республики Татарстан», в 20–30-е годы возникли и до сих пор существуют село Культура, поселок Агрокультура, деревня имени Третьего интернационала, поселок имени Третьего съезда (кого — не уточняется) и татарская деревня имени (прямо скажем, не национального героя) Карла Либкнехта.
       Любой житель нашей страны может безошибочно назвать практически все небольшие населенные пункты только одной территории России — Чечни. Комсомольское, Ачхой-Мартан, Самашки мы знаем только потому, что их бомбили. В мирных условиях мало кто интересуется, какие у нас есть деревни и села. Вряд ли какой-либо журналист добирался до татарстанских сел Каракули, Нептун и Пролей-Каша, до села Большие Бутырки, после которого, конечно, лучше сразу же посетить другое татарстанское село — Новая Баланда.
       А Чечню я вспомнила еще и потому, что деревня имени ТатЦИКа территориально относится к располагающемуся на другой стороне трассы Казань — Челны селу со знакомым названием Шали. Татарстанское село Шали в отличие от чеченского не так известно. Хотя жители чеченского его знали — в советские годы пионеры этих одноименных сел переписывались друг с другом. Дальше в истории возник немыслимый поворот — несколько парней из татарстанского Шали участвовали в первой чеченской войне и, говорят, дошли с оружием в руках до Шали кавказского.
       
       Здесь родился — в Петербурге пригодился
       На трассе Казань — Челны есть еще одно село с мировым именем — Бехтерево. Правда, мир о существовании этого села и не подозревает. Широко известно лишь имя родившегося здесь в 1857 году невропатолога и психиатра Владимира Бехтерева, создателя Психоневрологического института и Института по изучению мозга. Все эти институты Владимир Михайлович организовал уже в Петербурге. Поэтому на родине Бехтерева сельчанам до сих пор приходится довольствоваться лишь небольшим фельдшерским пунктом.
       Село Бехтерево до 1929 года — момента увековечивания памяти ученого — называлось Сарали. Собственно, переименованием села увековечивание и ограничилось. На родине Владимира Михайловича нет ни памятника ему, ни даже бюста. (Правда, еще более удивительным кажется отсутствие здесь памятника Ленину.) В местной школе имеется небольшой музей, в котором можно, к примеру, узнать, что родители Бехтерева переехали в нынешнюю Вятку, чтобы дать детям образование.
       Родись сейчас в селе Бехтерево какой-нибудь будущий великий ученый, он мог бы посещать школу-одиннадцатилетку. Только вот потенциальных ученых с мировым именем рождается в Бехтереве все меньше и меньше: нынче в первый класс пойдут лишь четыре ученика, в дальнейшем, это уже ясно сейчас, число первоклашек сократится до двух.
       «Бехтерев предложил свои способы лечения ряда болезней, в частности алкоголизма, гипнозом», — читаю я вслух написанное на стенде в музее и спрашиваю учительницу:
       — Как тут у вас с этим делом? Я имею в виду не гипноз, а алкоголизм.
       — В пределах нормы, — отвечает она.
       — Российской нормы? — уточняю я.
       Вообще достижения земляка в медицине на местном уровне вряд ли что изменили. Хотя здешний фельдшерский пункт считается вполне неплохим по сельским понятиям. В деревянном доме без водопровода, но с газовым (чего не было при Бехтереве) отоплением ведут прием фельдшер и акушерка. Врач с высшим образованием в селе на 500 человек не положен по нормативам.
       Единственное, наверное, что сохранилось в селе со времен Бехтерева — Петропавловская церковь, построенная в начале XIX века. Правда, слово «сохранилось» в данном случае будет большим преувеличением. Церковь стоит со сбитыми крестами — после советского периода ее не восстанавливали. К церкви, как видно на плане села, выставленном в школьном музее, ведет улица Церковная. На плане обозначены еще несколько улиц, одна из которых, очевидно неспроста, называется Забегаловкой. На ней, надо полагать, влияние гипноза ограничено.
       
       Поэт на склоне лет
       В татарское село Дюм-Дюм, что переводят как «темно-темно», я на всякий случай въехала, пока еще было светло-светло. Заехала я туда, поскольку знала, что в этом селе живет 90-летний старик, бывший председатель колхоза с образованием 7 классов, который в своем преклонном возрасте не только пишет стихи на родном татарском языке, но и сам ездит за 40 километров в город, чтобы разнести их по редакциям.
       Въехав в Дюм-Дюм, я не сомневалась, что легко найду деда Ибрагима: сидит, наверное, как всякий деревенский старик, у дома на завалинке в галошах. Угадала я только с галошами. Ибрагима Юнусовича дома не застанешь — с утра он уже побывал в правлении колхоза, поговорил с председателем и заспешил дальше по делам. Односельчан все это нисколько не удивляет: Ибрагим, самый старый житель села (за что он недавно на сабантуе получил в подарок тюбетейку), не только выступает в школе с рассказами о войне и читает по праздникам свои стихи в клубе, но еще и со знанием дела постоянно следит за тем, как работает местное хозяйство. Видимо, в 90-летнем возрасте очень хорошо осознаешь: нельзя откладывать на завтра то, что пока еще в силах сделать сегодня.
       У Ибрагима Юнусовича еще остается время сходить в недавно построенную в селе мечеть, а также подумать о вечном, сидя на берегу протекающей по Дюм-Дюму речки, воспетой в его недавних стихах:
       Когда ищу успокоения
       в этой бурной жизни,
       Когда устают мои крылья,
       Иду к ее водам.
       Шумящие ее воды
       омывают мою душу,
       Пески ее
       очищают мои раны...
       
       Раны у Ибрагима есть не только в переносном, но и в прямом смысле: на войне он был дважды ранен. Как раз лежа в казанском госпитале в 44-м году после второго ранения, Ибрагим Юнусов начал писать стихи.
       Поэт в деревне — больше, чем поэт: Ибрагим Юнусович был еще агротехником, садоводом и несколько лет после войны возглавлял местный колхоз. И выйдя на заслуженный отдых, размером стихотворной строки интересовался не меньше, чем размером пенсии.
       Что человеку в 90 лет хочется выразить стихами? Свое отношение к войне, свои чувства к родному селу, природе, матери. О матери Гульбану дед Ибрагим готов рассказывать хоть в стихах, хоть в прозе — она была грамотной и многому научила своих 11 детей.
       Девяносто процентов собственных стихов Юнусов, по его словам, до сих пор помнит наизусть. Новые стихи продолжает записывать в тетрадочку, но уже с помощью внуков, а то строчки теперь не такие ровные получаются. О помощниках Ибрагим позаботился заблаговременно — у него 12 внуков и правнуков.
       
       * * *
       Бурная трасса Казань — Набережные Челны, где несутся машины, и прилегающие к ней тихие села, где несутся разве что куры, существуют совершенно обособленно. И когда сворачиваешь с грохочущей и загазованной дороги к деревням — с их церквушками и мечетями, речушками и поросшим шиповником оврагами, то чувствуешь, как будто сошел с дистанции, но вовсе не огорчаешься этому, а даже успокаиваешься, как после принятия микстуры Бехтерева.
       

       
       P.S.
       Эта публикация — дебют Юлии Лариной в качестве собственного корреспондента «Новой газеты» в четырех республиках — Татарии, Чувашии, Марий Эл, Удмуртии.

       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera