Сюжеты

ЕДИНИЦЫ ХРАНЕНИЯ

Этот материал вышел в № 10 от 12 Февраля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

...Слова «Белые Столбы» существуют совершенно отдельно от того, что обозначают. Все знают, что есть какие-то Белые Столбы, но никто не знает, что это. (Так же, как есть такое слово «Кащенко», но ч т о оно обозначает, знают только те, кто...


       
       ...Слова «Белые Столбы» существуют совершенно отдельно от того, что обозначают. Все знают, что есть какие-то Белые Столбы, но никто не знает, что это. (Так же, как есть такое слово «Кащенко», но ч т о оно обозначает, знают только те, кто туда попадал.)
       Есть такие слова, которые живут нарицательно. Так вот, Белые Столбы жили в моем сознании нарицательно очень много десятилетий. Начиная со времени учебы на Высших сценарных курсах. Потому что все фильмы, которые мы смотрели, были из Белых Столбов (народу их не показывали, но вот в Белых Столбах можно было посмотреть).
       Это что-то еще из старой советской жизни — как будто режимная зона. То ли воинская часть, то ли ГУЛАГ. И там заточены фильмы...
       Оказалось, однако, что архив в Белых Столбах — одно из крупнейших в мире фильмохранилищ. Там шестьсот человек сотрудников! (Всякий человек, знакомый хоть с каким-то производством, понимает, ч т о это такое...) Вдруг видишь огромное хозяйство.
       И значит, там есть хозяин.
       А что такое хозяин? Тот, кто отвечает за все.
       У него э т о под ключом.
       Малышев, Владимир Сергеевич... Не из лести скажу, что из-за таких людей мне и в России хочется жить доселе. Потому что видишь — мужика. И такое впечатление, что он ноги никогда от земли не отрывает, потому что врыт в землю... И борозды не портит. Хозяйство держит.
       5 января 2001 года — 50-летие со дня смерти Андрея Платонова. Была полная безнадежность с юбилеем: и столетие-то его заиграли, и сейчас, с юбилеем этим, собственно, полвека б е з Платонова, Малышев был единственным человеком, который мне сказал, что все сделает...
       Ежегодно в Белых Столбах проходит фестиваль архивного кино, как раз в январе. И был там Платоновский день.
       ...Закрутился, замотался, забыл, а мне позвонили из архива, напомнили. Все уже было вписано в программу. Все сделано! И никто никого не напрягал. Фильмы найдены. Я прилетел из Германии (хотя хотел там застрять надолго). Смотрю программу. Четыре фильма по Платонову — один лучше другого. И я их никогда не видел! Я смотрел и смотрел.
       Ничего прекраснее и страшнее старой пленки мир еще не придумал. Кино, как старая фотография, не устаревает, а становится искусством п о т о м.
       И смотришь случайную ленту 1930-х годов, обрывок фильма «Айна» — по «Песчаной учительнице» Платонова. Фильм в России пропал — нашли за границей кусок пленки. Ни фамилии режиссера, ни года выпуска. Ничего. Чудо...
       И замечательный фильм Вирсадзе. И «Родина электричества» Ларисы Шепитько.
       Как же видна хорошая работа! (Точнее, я много раз писал об этом, хорошая работа видна тем именно, что она н е видна.) Как же это можно было снять, как можно было создать такие лица — лица же человеческие не сделаешь? Совершенно платоновские лица — но как было их найти, как нужно их повернуть — к свету, к камере... Как вообще снимать Платонова?
       Стиль — это преодоление немоты. А хорошее кино — всегда немое. Вот изображение — мы же не помним никогда, что оно черно-белое, что оно плоское... Вот актеры произносят какие-то тексты, но это не мешает (если, конечно, это совсем настоящее кино).
       Немота встречается с немотой — так в каждом из этих фильмов.
       Немота встречается с немотой — поэтому Платонов всегда будет манить экран. Эти четыре фильма по Андрею Платонову оказались самым прозаическим кино из всего, что я видел! Кино, действительно похожее на прозу. (Ведь экранизации это, как правило, какая-то катастрофа. Текст на самом деле не может быть сыгран.)
       А тут не сыгран, тут именно как бы снят текст.
       Можно взять, раскрыть и прочитать Платонова после, именно потому что это аутентично тому времени, его стилю и немоте, его глухому голосу...
       И смотрел я еще в Белых Столбах, чуть с ума не сойдя (потому что это до сих пор неподцензурная вещь!), — немецкие ленты. Хронику начала 1940-х.
       Из жизни оккупированных территорий. Советских.
       ...Там букеты бросали — немцам. Так, как в нашей хронике — воинам-освободителям.
       Страшная вещь. У нас же ее никогда никто не видел! И боюсь, что не скоро увидит. Потому что у нас нет истории. Потому что она переписывается всякий раз кем-то быстрым, кому-то в угоду. А история — это то, что на самом деле было...
       Но вот что меня удивляет всегда, в любых режимах: каким-то подсознанием они знают, что им н а д о хранить архивы. Если чуть-чуть подумать, то оказывается, что архивариус — самый главный человек на земле.
       Все на нем. И архив становится на земле главным местом, где сохраняются и память, и правда.
       Это великое место, если почувствовать: ты — держишь — в руках — документ.
       ...Миллионы единиц хранения. Миллионы душ. Фонды памяти. Ты не можешь все это посмотреть, но ты знаешь, что там — лежит. Там — есть! И это само по себе равносильно чуду: если мы плохо помним, то есть хотя бы какие-то единицы хранения.
       Старая пленка. Старая бумага. Люди. И вся эта режимная зона для черно-белых документов! Наших документов...
       Потом я ехал из Белых Столбов.
       Был снегопад, заносы на Кольцевой, как-то все было сугробами, грузовиками забито...
       И было такое впечатление, что оттуда вернуться нельзя.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera