Сюжеты

УЦЕЛЕВШИЙ ОБЛОМОК

Этот материал вышел в № 12 от 19 Февраля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Искусствовед, муж Анны Ахматовой, Николай Пунин вернулся из небытия Имя Николая Пунина хорошо знакомо специалистам. Однако в общекультурном обиходе он фигурирует скорее как один из мужей Ахматовой, чем в качестве самостоятельной личности...


       
       Искусствовед, муж Анны Ахматовой, Николай Пунин вернулся из небытия
       Имя Николая Пунина хорошо знакомо специалистам. Однако в общекультурном обиходе он фигурирует скорее как один из мужей Ахматовой, чем в качестве самостоятельной личности со своей походкой и судьбой. Выход в свет собрания дневников и писем Пунина (Пунин Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М.: "Артист, режиссер, актер", 2000) устраняет этот перекос
       
       Надежда Мандельштам во «Второй книге» говорит, что Пунин был человек умный, но резко остановленный. Надежду Яковлевну послушать, так неостановленных «в ночи советской» было трое: она сама, Осип Эмильевич и Анна Андреевна. Видно, не прощает Пунину относительного житейского благополучия и что комиссарствовал в Эрмитаже и в Русском музее сразу после большевистского переворота. Не берется во внимание действительно резкая остановленность — лишение свободы и смерть в заполярном лагере.
       Дух «партийной линии» витает и в «Мемуарах» Эммы Герштейн. Мимоходом упомянуто, что Пунин, «передовой образованный человек», «ни на кого не был похож». И со странным удовольствием живописуется его «невероятная скупость»: за обеденным столом чуть ли не куски считает. И с этаким супостатом Ахматова прожила целых пятнадцать лет?! Подобная приверженность ее имени и чести вряд ли порадовала бы Анну Андреевну, как ни пеклась она о своей посмертной репутации. В ее обдуманных речах-пластинках, которые она наговаривала для избранного круга собеседников (а через них — для потомков), что-что, а масштаб был. А если и допускался произвол во мнениях, то очень женственный: чего хочет женщина, того хочет Бог.
       Разросшаяся за последние годы ахматовиана становится все более монотонной, как будто отпечатки сделаны не с оригинала, а с предыдущих мемуарных образцов. Далековатость сопряжения понятна: близких, прикосновенных жизнью и душой современников почти не осталось. Что касается адресатов ахматовских стихов, она сама давно уже сказала: «Все ушли, и никто не вернулся». А Николай Николаевич Пунин взял вот и вернулся. Из небытия. И его свидетельство невозможно переоценить. Потому что оно из первых рук и обладает полной независимостью от образа легендарной Ахматовой, как он сложился в последнее десятилетие ее жизни.
       Что Пунин — «уцелевший обломок» (как он сам себя называл) старой культуры — это уж само собой. Понимать явление Ахматовой ему дано было вместе с царскосельским воздухом, а им оба дышали в юности: «Нам суждены были две жизни. Та прошла, и я смутно ее помню, но, как Дант по кругам, хожу среди опустошения и разорения, узнавая — не о себе — но себя в прошлом. <...> Мне не жаль прошлого, но я сужу его судом человека, знающего, что такое гибель мира».
       Люди одного круга, Пунин и Ахматова очень разные по природному устройству. Трагедийное восприятие, заложенное в натуре Анны Андреевны, вовсе не свойственно Николаю Николаевичу. «Ты... Легкое Сердце», — так она его видела. Пунин — человек прежде всего блестящий, а блеску обязательно нужна поверхность, где отражаться. Профессионально он осуществлялся ярко, интенсивно. Его работы освещены незаурядным словесным дарованием, а отдельные страницы дневников и писем — просто готовая проза. История отношений с Ахматовой написана тончайшим пером. Теперь уж так не чувствуют, не пишут. А она ведь, эта история, еще и разложена на два голоса: письма Анны Андреевны также вошли в книгу. Она — ему: «Ты иногда мне ближе, чем я сама себе». Он — ей: «Между нами как раз то, чего я не имел никогда и из гордости не хотел иметь, — дружба и помощь. Дружба и помощь на таких высотах, где обыкновенно никто друг другу не помогает, не может помочь». Кажется, слова страдания и счастья еще не остыли, не покрылись патиной времени, как это бывает с литературными памятниками. И читать-то жутковато, как будто совершаешь неделикатность, а уж судить, толковать публично — помилуйте, еще и века не прошло!
       Если бы одной ахматовской темой был ограничен публикуемый материал, он и тогда имел бы куда как много смысла. А книга питательна, как любила говорить Ахматова, и вся в целом. «История души человеческой», начиная от лермонтовского пилотного проекта, не перестала быть делом первостатейного интереса. Да еще на таком впечатляющем временном развороте: 1910—1953 годы.
       Ницшеанство, мировые вопросы, раздвоение души — все эти настроения, характерные для творческой интеллигенции начала века, не миновали и Пунина. В первые революционные годы он — в водовороте художественных процессов. И долго еще слывет футуристом, при том что вкус его был шире и устойчивее отдельных веяний и новаторских направлений. «Поймут ли когда-нибудь, как мы все погибли». Но и в погибельных условиях Пунин считает, что «жизнь есть лучшее из всего». «Думаю о своей судьбе, отнятой, как сказал Мандельштам, ото всех нас; я уже, в сущности, за жизнью, жадный к ней, с карманом, наполненным ее векселями; разорившийся, т.к. никто по ним не желает платить, и вместе с тем все более и более входящей в данную мне форму. <...> Но мое великолепие, моя дикая радость в том, как горит в этих лесах, в вершинах — солнце...»
       Пунина два раза арестовывали на короткий срок. В 1921-м сработало заступничество Луначарского, в 1935-м Ахматова обратилась с письмом к Сталину. В 1949 году, в космополитическую кампанию, посадили окончательно. Тюрьма и лагерь сделали невозможное возможным. Еще в войну Пунин, пеняя себе за склонность «взбивать трагическую пену», заметил, что трагическое, набирая масштаб и повседневность, становится обычным. В заключении понимание простерлось дальше: «...страдания — это все-таки несовершенство; мир не страдает, даже когда находится в трагическом состоянии...».
       Рассказ Пунина о самом себе, и жалобы, и пени могли бы и не уцелеть. Редкое, солнечное везение сопутствовало судьбе его дневников. Изъятые при аресте, они были возвращены органами по настоятельной просьбе семьи. Это как если бы само небо помилосердствовало и подарило их автору неокончательное умирание.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera