Сюжеты

ВЫВЕСКА

Этот материал вышел в № 14 от 06 Февраля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ВЫВЕСКА Вот вы говорите: некоторые особенности нашей жизни. Да, они имеются. Определенный, так сказать, риск быть развеянным по ветру в единое, говоря высоким штилем, мгновение... А я вот, наоборот, хотите — расскажу о счастливых случаях?...


ВЫВЕСКА
       

  
       Вот вы говорите: некоторые особенности нашей жизни. Да, они имеются. Определенный, так сказать, риск быть развеянным по ветру в единое, говоря высоким штилем, мгновение...
       А я вот, наоборот, хотите — расскажу о счастливых случаях?
       Это происходило как раз прошлой осенью, когда очередной арабский патриот был готов взорвать собственную задницу, чтобы ухлопать пятерых евреев.
       Но, как писал в предсмертной записке один повесившийся парикмахер из Бердичева: «Всех не переброешь».
       Так вот, в один из этих осенних взрывов угодила мама. И вы не поверите, как удачно. Она потом недели две всем знакомым без конца рассказывала — спокойно так, обстоятельно, — как ей невероятно повезло.
       Я ей всегда говорю: ну чего ты, надо не надо, на этот рынок шастаешь! У тебя, вон, магазин за углом, и кошелки тащить недалеко. Нет, ей обязательно надо на рынок ехать — в этот крик, гомон, тесноту и толкучку, в эти восточные песни и восточную ругань...
       С другой стороны, ей скучно, она ж на пенсии, педагог с тридцатитрехлетним стажем, бессменный классный руководитель седьмых классов. А с седьмыми классами советской школы никакой восточный базар не сравнится.
       Словом, поехала она в очередной раз на рынок за какой-то мелочишкой. За помидорами, кажется.
       Так вот, эти помидоры ее и спасли.
       Она уже шла с кошелками к выходу — тому, что в открытом ряду со стороны улицы Яффо, но задержалась у помидоров. С одной стороны — и так уже руки оттянуты, с другой стороны — жаль, красивые такие помидоры, и недорого... Вот те три минуты, которые она стояла и не могла решить, брать или не брать эти благословенные помидоры, ее и спасли. В тот момент, когда старик стал взвешивать ей два кило, тут и бабахнуло впереди, как раз где она должна была бы в ту секунду находиться. Взлетело на воздух покореженных полмира — так маме показалось. Но это еще не все.
       Орущая тьма народу диким табуном прянула назад, хлынула в узкие боковые улочки рынка. И тут второй раз рвануло, и как раз — впереди, куда все ринулись, опять шагов за пятьдесят от мамы...
       А у нее — так она рассказывает — наступило вдруг странное спокойствие. Абсолютное, незыблемое. Уверяет, что совсем не испугалась, только ноги стали бесчувственными. И на этих ватных ногах она пошла искать свои кошелки, которые не помнила, где бросила.
       
       На месте взрывов уже все оцеплено, уже «амбулансы» ревут, уже религиозные эти ребята из «хевра кадиша» части тел собирают. А мама моя, значит, абсолютно спокойная — вокруг гуляет, ищет кошелки. И только ног не чувствует, а так — все в порядке.
       Кстати, люди по-разному на испуг реагируют. На близость смерти. Там одна старуха, вполне солидная, в очках в золотой оправе, кружилась вокруг себя, как в фуэте, не останавливаясь. Спрашивается: в обычной жизни могла б она так покружиться? У нее же наверняка давление, сердце, радикулит какой-нибудь. Кружится и кружится, как балерина, и всех отталкивает, кто ее остановить хочет. А другая — молодая женщина — совершенно целая, только вся как будто в саже, и на ней лохмотья обгорелые, а сама без единой царапины, только какая-то чумная — сидит, молчит и не отвечает: где она живет и кто она; полицейские даже растерялись, на каком языке к ней обращаться.
       Кругом, повторяю, все оцеплено, солдаты со всех сторон бегут... Вот кто у нас молодцы так молодцы: как где рванет, сразу и полицейские, и солдаты, и «амбулансы» — словно из-под земли. Это положительная сторона вопроса, как ни крутите.
       И тут мама в этой безумной воющей хаотической ситуации набредает на Валеру Каца.
       Валера Кац — наш приятель, врач, каждую среду ездит на рынок за своим любимым карпом. Там рыбная лавка есть — на углу между третьим и четвертым поперечным рядом, ее один иракец держит. Веселый такой парень, молодой. Если надо, он вам ее и почистит, и нарежет, так что можно из голов уху варить или рыбный холодец... Чистит рыбу и все шутит, шутит, рассказывает что-то... Причем на всех языках.
       Он и по-русски много слов знает. Бывает, подходишь к нему, а он издалека кричит: «Карпион резыт, чистыт, варит-жарит, по-жалюста!» Хороший парень... был...
       Валера как раз велел ему карпа почистить и говорит: «Слушай, у меня время стоянки кончается, ничего, если я тут у тебя кошелки под прилавком оставлю, сбегаю на минуту к машине?» Тот ему в ответ: о чем, мол, речь. Вот, ставь сюда свои сумки, что с ними может случиться!
       Валера повернулся, отошел буквально шагов на пятьдесят, и тут за его спиной рвануло, и он от грохота упал. Понимаете, продавец с недочищенным карпом, и лавка, и кошелки, с которыми ничего не могло случиться, все — в тартарары... Вы скажете, что о кошелках негоже вспоминать, когда столько людей погибло? Это правда... Я, кому ни рассказываю, все время об эти кошелки и об этого карпа, об эти мамины помидоры спотыкаюсь... Мне говорят: господи, при чем тут карп! А я думаю: вот в этом и есть безумие нашей жизни, что простые, милые, необходимые всем живым людям вещи, слова и понятия теряют простой естественный смысл и, как на войне, перестают иметь значение. А жаль... Например, эти мамины помидоры — после того как мы ее по всем больницам полдня искали, они мне долго снились...
       
       А через неделю рвануло на Бен-Иегуде. Передавали, что их трое было, переодетые: один — в женской одежде, другой — в одежде старика, а про третьего не знаю, как-то смутно сообщали.
       Вот я их себе представляю, как они ноги взрывчаткой обкладывали, и как потом эти ноги поверх крыш летели, и как тот, который бабой нарядился, лифчик взрывчаткой набивал... У меня, как подумаю, как представлю эти все приготовления... ум за разум заходит...
       У моей подруги Таньки младший сынок как раз в это время пошел на Бен-Иегуду шуарму покупать. Его за домашний обед не усадишь, ни супа тебе, ни борща не ест, шуарму ему подавай. Вернулся в тот день домой из школы, выклянчил у матери мелочь и убежал... А через полчаса передают: террористический акт в самом центре столицы.
       Танька выскочила из дома и помчалась как безумная. Прибежала на Бен-Иегуду, разбросала всех полицейских, пробилась через три заслона, кричала: «Там мой мальчик!» — и колотила полицейских кулаком по спине, по груди, по рукам, она же бешеная. Когда дорвалась до последнего заслона, увидела наваленные тела, — забилась. Ее огромный полицейский хвать: куда, говорит? Она каркнула, как ворона: «Мой ребенок!!!» Он облапил ее, сунул голову себе под мышку, словно шею хотел свернуть, и с такой болью сказал, с такой черной горечью: «Ты что, не понимаешь, геверэт, поздно уже. Поздно. Слишком поздно». Тогда она обмякла в его руках, завыла тоненько, подскочил другой полицейский, и они поволокли Таньку под руки вниз по Бен-Иегуде, подальше от места взрыва.
       
       Но вот такое счастье: мальчик, Элька, спасся. Его спас хозяин шуарменной, мужик, как все у нас, — армейский, хоженый. Когда неподалеку раздался первый взрыв, он, вместо того чтобы выбежать наружу, глянуть, где рвануло, вместо этого загнал всех, кто в кафешке находился, — и Эльку с шуармой в руках — в туалет в глубине зальчика, буквально затолкал и двери закрыл. И в эту минуту рвануло как раз у входа, стекла посыпались, покореженная дверь в воздух взлетела...
       Ну Танька на другое утро, конечно, пришла в эту шуарменную, спасибо сказать мужику. Он с перевязанной правой рукой, держа веник левой, подметал осколки и мусор. Постояли, поговорили, Танька поплакала. Потом пошла, пожертвовала за спасение сына сто восемьдесят шекелей в эту организацию — ну фонд такой, который калекам помогает, коляски там, костыли всякие раздает, — у них офис как раз недалеко, на улице Пророков находится. А восемнадцать шекелей она в ладони зажала, стала подходящего нищего искать. Вы спросите: почему восемнадцать? Потому что по гематрии* это числовое значение слова «хай» — «живой». Так полагается: за спасенную Богом жизнь жертвовать восемнадцать, или, если у вас имеется, в десять, в сто раз больше, — нищему или на доброе какое дело... В общем, как кому нравится...
       
       Значит, идет она по Бен-Иегуде, зажав в руке восемнадцать шекелей, — сумма для уличного подаяния немыслимая. И ни одного нищего не находит. Попрятались после вчерашнего. Народ у нас хоть и привычный ко всему, но все же впечатлительный.
       А надо сказать, среди разномастной толпы еврейских нищих у нас и переодетые арабы попадаются, потому как им лучше, чем кому бы то ни было, известно: жестокие проклятые евреи подают охотнее и чаще, чем мусульманские братья. Так что вот, встречаются у нас арабы — еврейские нищие.
       Ну идет она и повторяет про себя: «Господи, только бы не араб попался! Только бы не араб!»
       Наконец видит: сидит на углу немолодой нищий с черной кипой на голове — ясно, религиозный. Она подошла, вмяла в ладонь ему деньги и пошла. Краем глаза видела, как еще какой-то человек с ее нищим двумя словами перекинулся. Подала она, значит, божьему человеку и идет дальше, как сомнамбула. И тут он ее окликает. Она вернулась: «Что ты сказал? Я не слышу».
       А он спрашивает: ты в себе, мол? И протягивает на ладони деньги, потому что, повторяю, для уличного подаяния восемнадцать шекелей — это целый капитал.
       Она говорит ему как во сне: «Бери, бери, у меня вчера ребенок здесь спасся».
       Повернулась и пошла своей дорогой. Ее нагоняет тот самый человек, который с нищим словами перекинулся, и говорит как бы между прочим: «Я его давно знаю... Он раньше, в молодости, арабом был, потом прошел гиюр**, стал евреем. Я его лет тридцать уже знаю, он человек хороший...»
       Я это для чего рассказываю? Для того, что не наше это дело — условия небу ставить. Делай, как тебе совесть и разум велят, а там уж начальство распорядится, куда и на что средства распределить. Ну, понятно, не только деньги, а вообще все, что нашу жизнь делает осмысленной и незряшной.
       
       И вот, все они — как закрою глаза — все вокруг меня медленно кружатся: и старуха та, в замедленном танце, и спартански спокойная мама с помидорами, на ватных ногах, и Валера Кац с невзорванной рыбой-карп, и немая женщина в обгорелых лохмотьях; они передо мною не такие, как в жизни, а как на картине художника-примитивиста, например Пиросмани, — плосковатые, грубо раскрашенные. И у них над головами тень террориста в рваном лифчике парит.
       Вроде как и не картина, а вывеска.
       Такая вот вывеска нашей здесь жизни.
       
       Дина РУБИНА
      
       
       ОБ АВТОРЕ
       По сути этот рассказ — репортаж. Репортаж из памяти. Причем очень точный. И не только потому, что литература — лучшая история. Просто хорошая проза — это всегда много деталей и мало подробностей.
       Яркая, очень женственная и очень юная проза Дины Рубиной запомнилась еще по первым публикациям школьницы (а чуть позже — студентки консерватории) в журнале «Юность» начала 1970-х.
       С 1990 года Дина Рубина живет в Иерусалиме. Ее книги переведены на полтора десятка языков. Она — лауреат нескольких литературных премий. Но первого ее читателя, российского, новые повести и романы, опубликованные у нас во второй половине 1990-х («Вот идет Мессия!», «Один интеллигент уселся на дороге», «Последний кабан из лесов Понтеведра»), поражают сходством с давней — ироничной и человечной — прозой из «Юности».
       Проза эта очень повзрослела, оставшись сама собой. В повестях и рассказах сборника Дины Рубиной «Высокая вода венецианцев», который скоро выйдет в издательстве «Вагриус», перебивают, теснят и дополняют друг друга сарказм и романтическая ирония, осеннее наводнение в Венеции и другое стихийное бедствие — съемки фильма «из молодежной жизни» в Ташкенте 1980-х, коллапс родовой памяти в Толедо — и полубезумные трудовые будни маленького израильского издательства в самый канун войны...
       Карнавальные маски из лавочки за Пьяцеттой — и казенный противогаз, на стекла которого налипли крошки редакционных «перекусов», в реквизите этой прозы. И каждый кадр мироздания воспринят с предельной остротой.
       «Мне повезло, я совпала по жанру с этой страной: я пишу в стиле трагифарса, а она в нем живет», — говорит Дина Рубина. («Эта страна» для автора — Израиль.)
       Кажется, это лучший эпиграф к рассказу «Вывеска», который войдет в вагриусовский сборник.
       Ну а по жанру «Вывеска» — действительно репортаж по памяти или документальная короткометражка, где каждая деталь важна и значима.
       Отдел культуры
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera