Сюжеты

ПОТЕРТЫЙ АЛЬБОМ НА СКВОЗНЯКЕ НОВОГО ВЕКА

Этот материал вышел в № 14 от 06 Февраля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Война и мир. Начало романа» в театре «Мастерская П. Фоменко» В 1996 году я имела честь брать интервью у режиссера спектакля. Петр Наумович Фоменко сказал, что он и студийцы (речь еще шла только о старших «фоменках») уже довольно долго...


«Война и мир. Начало романа» в театре «Мастерская П. Фоменко»
       
       В 1996 году я имела честь брать интервью у режиссера спектакля. Петр Наумович Фоменко сказал, что он и студийцы (речь еще шла только о старших «фоменках») уже довольно долго читают вместе «Войну и мир», анализируя текст. Спектакль? Что ж... То ли будет, то ли нет.
       Но зато актеры никогда не забудут эту школу.
       Отношение к предмету так не соответствовало духу Москвы середины 1990-х, что я твердо запомнила разговор. И глядя на адекватность молодых актеров театра в шекспировских и толстовских ролях, всегда думала о силе «школы», не желающей замечать круговерти, перемен к худшему и лучшему в умах, домах и предрассудках за чтением бесед отца и сына Болконских.
       Теперь вышел и спектакль — «Война и мир. Начало романа. Сцены»
       
       Первая часть первого тома: от разговоров у Анны Павловны Шерер о революции, государях и Бонапарте до отъезда князя Андрея на войну.
       Почти у всех по две-три роли. Галина Тюнина играет m-me Шерер, графиню Ростову и княжну Марью. Ксения Кутепова — маленькую княгиню, Соню и Жюли Карагину.
       Карэн Бадалов играет виконта де Мортемара в салоне m-me Шерер, молчаливо-зловещего Доктора при графе Безухове, а в третьем акте — старого князя Николая Андреевича Болконского. Пьер Безухов (Андрей Казаков) и Наташа Ростова (Полина Агуреева) остаются сами собой.
       Эпический эпиграф — занавес старинного, домхатовского покроя (из тех, что не опускаются, а раздергиваются). На занавесе «гравюрная», чуть подкрашенная карта Европы 1805 года. Она с русскими надписями. (И точно из классной комнаты Пети Ростова.) Почти по р. Березине идет вертикальная черта: здесь занавес и делится пополам. Театральное пространство в глубине — за Рубиконом меж Россией и Западом, за пропастью «черного воздуха».
       О войне, о мировых потрясениях говорят все: эксцентрически-бесцеремонная m-me Шерер, прямой, с болезненной улыбкой эмигрант Мортемар, Пьер Безухов (он блестит круглыми очками в стальной оправе, путается в серой крылатке, переходящей в пыльник земца эпохи Александра II, а то и в ленинградский макинтош времен журналов «Еж» и «Чиж»)...
       Кабинетный бонапартизм русского любомудра и горький сарказм беглеца из якобинской Франции проецируются на семь лет вперед: во времена кометы 1812 года над Арбатской площадью и Пьера в армяке, готового стрелять в Наполеона.
       Но и на столетие вперед, в эпоху русской эмиграции, когда потомки Безухова и Мортемара обменяются аргументами в споре о «государственной необходимости» казней и новых вождях. Как похоже, оказывается...
       Мы знаем судьбы героев и даже «масс». Мы видим из зала на 120 мест (где все так близко к черте рампы), как все повторяется, как все слепы, как ничего невозможно понять заранее — за смехом Сони и Nicolas, за неловкостью Наташи, танцующей с «большим» и сконфуженным Пьером, за абсолютной еще неколебимостью дома Ростовых...
       И оттого в камерном спектакле открывается будущее, как анфилада комнат. В конце анфилады, как тень в зеркале, сквозит наш новый век.
       Сквозняк идет... И придает иные измерения спектаклю, сценическим пометам на полях страниц эпоса.
       Маргиналии театра разнолики. Вот свет падает на лицо маленькой княгини, на шаль и барежевое платье меж сундуков, за балясинками балюстрады, на попростевшее перед родами лицо. Почти тень, почти пожелтелая акварель. Как жаль ее...
       Вот сцена смерти графа Безухова (он неподвижен на антресолях, в вольтеровском кресле, в шлафроке — как автомат XVIII века). Хрип. Два черных силуэта — Доктор-немец и Доктор-француз... Дьявольски тонкий разговор высохшей от самоотвержения племянницы Катишь (Людмила Аринина) и вальяжного князя Курагина (Рустэм Юскаев), поиски завещания в постели умирающего, жизни мышья беготня, слащаво-беззастенчивая цепкость княгини Друбецкой (Мадлен Джабраилова), готовой на все для сына (сыграно это замечательно). Влажный блеск очков Пьера, думающего в стороне о высоком... И вновь смертный хрип с антресолей.
       В Лысых Горах княжна Марья слушает, как доносится из Москвы, из угла зала монолог-письмо Жюли Карагиной (Галина Тюнина и Ксения Кутепова, обе с лебяжьими перьями в руках, хороши, как разноликие Музы, пушкинская и салонная). Стучит токарный станок самого благородного отца в ru (а как ее теперь называть?) словесности. Князь Николай Андреевич — как живой, безупречно умный, юродивый, по-пушкински барственный. Худ, как кузнечик, за припадочно-острой пластикой — вся традиция чести и чудачества XVIII века. Он на сцене —подлинный патриарх мира, в котором чувства, кодексы и поступки... Впрочем, эту книжку все читали.
       Карэн Бадалов — замечательный актер, и его старый князь Болконский — лучшее, кажется, что создано в новом спектакле. Но и школа углубленного перечитывания «Войны и мира» в максимально неподходящие к тому времена — сильная сценическая школа. (И даже не в перфекционизме ее сила.)
       Мизансцены то точны, как миниатюры, то распадаются в студийной беготне. Нет почти пассеизма, нет и эпичности. Все костюмы, как из сундука, найденного не на усадебных, а на коммунальных антресолях. Все исхудали до обострения черт, белые колонны облупились, позолота облезла. Роман прочитан и сыгран театром по новой орфографии, точно продуман хмурым утром, чуть не в рукопашной Московского метро.
       Театр П. Н. Фоменко любит и чувствует XIX век. Так зачем же?
       ...А вот потом чудится: сам едешь с той же книгой по открытому участку (вроде станции «Кутузовская»). В окнах вечная метель и все та же дорога за Можай. От снега в вагоне светлее (и читать легче), от нависающих драповых плеч, напротив, темнеет (и чтение русской классики чертовски затруднено). Поднять глаза от страниц — в толчее стиснуты усталые и суровые люди тех же архетипов. Без ампирной бутафории. (И то остался намек в лице какой-нибудь решительной Марьи Дмитриевны.) В глубине вагона влажно блестят очки аспиранта, читающего «на весу» Тойнби.
       Все на месте? Быть не может...
       Но спектакль «Война и мир. Начало романа» ради этого, видимо, задуман и создан не как фамильный портрет. А как потертый альбом — с дагерротипами и карточками «три на четыре», документирующими наследственное сходство.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera