Сюжеты

ЧЕЛЮСТИ - 2

Этот материал вышел в № 17 от 12 Марта 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Почему Сталин «положил на полку» зубы Гитлера (Окончание. Начало в № 16 от 5—11 марта 2001 г.) Самый лучший враг — мертвый, но чтоб об этом никто не знал. Когда есть образ живого врага, можно поддерживать напряжение. Когда люди в...


Почему Сталин «положил на полку» зубы Гитлера
       
       (Окончание. Начало в № 16 от 5—11 марта 2001 г.)
       
       Самый лучший враг — мертвый, но чтоб об этом никто не знал. Когда есть образ живого врага, можно поддерживать напряжение.
       Когда люди в напряжении, ими так легко руководить. А значит, врагов невыгодно ловить быстро. И совсем невыгодно иметь их мертвыми. Одно только слово — враг! — и включаются инстинкты. И может быть, тому, кто на этом играет, не столько даже важен факт, что он приобретает контроль. Важнее то, что все вокруг теряют контроль. Даже самые приближенные.
       — Я был близок со Сталиным, как никто! — говорил маршал Жуков писательнице Елене Ржевской. Он не знал, что его армейские разведчики обнаружили Гитлера мертвым за несколько дней до дня Победы 45-го. А когда через 20 (!) лет узнал, очень хотел услышать, что и Сталин пребывал в том же неведении. Так все случившееся выглядело бы просто общей нелепицей, недомыслием, недознанием. Иначе получалось что-то, чего прославленный полководец просто не мог взять в толк. Не мог осмыслить...
       
       «Заяц хороший, мальчик трусливый...»
       «...Было около пяти часов, 2 ноября 1965 года. Горела яркая люстра и плафоны по стенам... Мы сидели в удобных, мягких креслах, разделенные небольшим круглым столом, — заместитель Сталина, герой знаменитых боев, прославленный полководец, принимавший капитуляцию Германии в Берлине и на Красной площади в Москве победный парад наших войск верхом на белом коне, и рядовая военная переводчица, причастная к тому, о чем он должен был знать более двадцати лет назад» (Елена Ржевская. Избранное. Инопресс.)
       — Елена Моисеевна, вот в этих строчках есть некое непреднамеренное, я полагаю, кокетство. Да, по одну сторону стола — прославленный маршал Жуков, но по другую — уже не рядовая переводчица, а человек, открывший миру тайну века. Вы создали сенсацию как раз в 65-м. Ваша книга «Берлин, май 1945», основанная на документах и личном участии в обнаружении и опознании Гитлера, опубликованная впервые в журнале «Знамя», обошла, как минимум, двадцать стран.
       — Но рядом с опальным маршалом я, естественно, ощущала себя именно рядовой военной переводчицей, оказавшейся на той войне участницей значительного исторического события. К тому же мы уже с вами говорили, что книга к моменту нашей встречи у нас еще не вышла, Жуков прочитал предоставленную ему АПН рукопись, набранную на ротаторе.
       — Когда вы встретились с Жуковым, он был уже стар?
       — Совсем нет. Хотя ему шел 69-й год, на вид он был в хорошей физической форме. Он разговаривал свободно и не замыкался лишь на одной теме. Чувствовалась потребность Жукова высказаться о существенном и еще непроговоренном. Степень доверительности, с какой Жуков общался со мной, человеком, которого он видел впервые, удивительна. Возможно, он допускал, что я напишу о нашей беседе со временем. Сейчас, когда люди будут читать мои рассказы об этой встрече, они не почувствуют всю ту степень откровенности, с какой он вел беседу. А ведь это был 65-й год, когда очень ощущалась тенденция к восстановлению культа личности Сталина. И его дача, где проходил наш разговор, наверняка прослушивалась спецслужбами. А он говорил о Сталине: «Конечно, он уничтожил... Всю головку армии уничтожил... Мы вступили в войну без головки армии. Никого не было. Этого ему, конечно, нельзя простить...» Он с огромной болью говорил о расстрелянных Тухачевском, Уборевиче, Якире. И снова о Сталине: «Как он мог не вызвать, не выслушать? Этого, конечно, нельзя простить...» Кстати, цензура в 1986 году из-за этих приведенных мною в рассказе слов Жукова запретила мою публикацию. Григорию Бакланову, ставшему тогда главным редактором «Знамени», стоило немалого труда отбить его...
       — Но Жуков в 65-м уже был не у дел, для чего его прослушивали?
       — Не просто прослушивали — следили за настроением, за каждым шагом. Со мной хотел поехать Виктор Некрасов. А ему очень трудно отказать. «В каком вы качестве поедете?» — говорю. «Мне, — отвечает со всем своим известным обаянием, — все равно. Да хоть вашим секретарем». «Ну там же, наверное, стража и так далее» А он: «Пусть. Мне интересно, как маршал Жуков будет высаживать меня из машины...» Звоню перед встречей: «Со мной едет Некрасов». «Что? Это невозможно! — говорят мне.— Жуков травмирован, ни с кем не встречается. Для него каждый новый человек — это сотрясение. Поймите же, он — свое- нравный. Вы не понимаете, с кем имеете дело, он же находится под надзором, как человек, владеющий всеми тайнами». Я об этом еще никому не говорила, вот сейчас только, к слову вспомнила этот пример. Да, есть и документы о слежке за Жуковым. Вот один из них: «Сов. секретно». Докладывает председатель КГБ
       В. Семичастный тов. Хруще-ву Н. С. Приводятся отрицательные высказывания Жукова об издании «Истории Великой Отечественной войны»: «Абсолютно неправдивая» И что сам он пишет «все, как было». Заключение этой докладной и вовсе интересно: «По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний». Вот оно как было! Негласные обыски, слежка за тем, что он пишет...
       — Но разве к тому времени Жуков не потерял уже всех своих постов?
       — Он в свое время пострадал от Сталина, но не так сильно, как от Хрущева. Сталин его снял, но все-таки дал ему округ. Тогда Жукову было 49, все впереди. А тут, через двадцать лет, когда впереди только жизнь на исходе, его лишили всех государственных и общественных постов. Запрещено было упоминать его имя в положительном контексте, запрещены его фотографии. Словом, при жизни его вычеркивали из истории. Вся его слава и его легендарность — все было связано со Сталиным.
       — И он, хоть и находил какие-то осуждающие Сталина слова, все-таки был очарован им?
       — Я спросила у Жукова: было ли у Сталина личное обаяние? Он покачал головой, сказал: «К нему, как на ужас, шли. Да, когда он вызывал, к нему шли, как на ужас...» — вот так буквально и сказал.
       — Но если он представлял степень «страшности» и коварства своего вождя, тогда почему воспринимал с таким недоумением ситуацию с тайной смерти Гитлера?
       — Он говорил: «Я был близок со Сталиным, как никто, я сто раз с ним обедал, и, когда он был болен, я был с ним, там, у него на даче. И потом он же сам у меня спрашивал уже после Победы: где же Гитлер?» «Спрашивал? Когда?» — уточнила я у Жукова. Он сказал, что в июле, числа девятого или одиннадцатого. Но к этому времени Сталин уже давно все знал об обнаружении трупа Гитлера. Уже была проведена проверка, и он лично во всем удостоверился. «Но ведь он меня спрашивал, где же Гитлер? Зачем? И ведь Берия был при этом разговоре! И он молчал!» То есть, понимаете, он все-таки в чем-то был слишком простодушен — Жуков. Он искренне полагал, что раз Берия молчал, значит, не был осведомлен.
       — А Берия тоже знал?
       — Знал. Теперь-то у меня документ есть — это подробный доклад, адресованный ему 23 мая 1945 года, — об обнаружении и идентификации трупа Гитлера. И на ней резолюция Берии: «Переслать товарищу Сталину и товарищу Молотову»...
       
       «Самый несчастный...»
       «...В войну Жуков был верным солдатом Сталина, строптивым, надежным, умелым, как никто. После войны Сталину нужны были холуи. Жуков на эту роль не годился...» (Елена Ржевская. Избранное.)
       — Елена Моисеевна, в ваших книгах есть раздел «Летучие мысли» и там такая беглая заметка о мальчике, которого выставили из класса за дверь. Потому что он неправильно расположил слова, которые дал учитель: «мальчик, заяц, хороший, трусливый». Он написал: «Мальчик трусливый, заяц хороший»... А надо было наоборот. И вот он, изо всех сил пытаясь не заплакать: «Ну может же быть мальчик трусливый?» Ему очень хотелось отстоять, что заяц — хороший. Я это к чему — вот Берия, Молотов и генерал Серов, который тоже все знал, они, наверное, всегда правильно располагали слова... А Жукова выставили за дверь.
       — Если я вас правильно поняла, вы хотите сказать, что Жуков — личность совсем другого состава, и с его солдатской прямотой он не годился для участия в тех интригах по поводу смерти Гитлера, которые затевали перечисленные фигуры. Это так. Но ведь через несколько дней после Победы он, выступая перед нашими и зарубежными журналистами на пресс-конференции, ответил на вопрос о Гитлере: «Нам ничего неизвестно!» И ему действительно не было известно. Понимаете, в каком нелепом, просто унизительном виде теперь он должен был предстать перед миром в своих воспоминаниях, которые как раз к тому времени заканчивал писать. Как поступить: написать, что Гитлер не найден, то есть так, как он считал искренне целых два десятилетия? «Но, — говорил он мне, — если я об этом так и напишу, как есть, что не знал, это будет воспринято так, что Гитлер найден не был. В политическом отношении это будет неправильно. Это будет на руку нацистам...» Но, с другой стороны, подтвердив теперь, через 20 лет, что Гитлер был найден еще до Победы, в мае 45-го, в какое же ложное положение он поставит самого себя? Ему, я думаю, было нестерпимо предстать перед миром обманутым, обойденным Сталиным...
       — Он обошел этот вопрос в воспоминаниях?
       — Нет. Он поступил очень добросовестно. Правда, увидеть это я смогла только спустя многие годы со дня выхода его книги «Воспоминания и размышления». Потому что рукопись его подвергали насилию, что-то снимали, вписывали, меняли акценты. Только через 16 лет после смерти Георгия Константиновича, в 1990 году, вышло 10-е издание, и оно было полностью выполнено по рукописи, предоставленной его дочерью. То, что было изъято, восстановлено и выделено курсивом. В третьем томе на 272-й странице Жуков говорит о той смущавшей его пресс-конференции в мае 1945 года. Что в тот момент высказался, что неизвестно ничего о Гитлере потому, что дополнительные сведения о его самоубийстве стали поступать позже.
       — Через 20 лет на самом деле?
       — Да. Но он просто пишет — позже. И следом за этой строкой — абзац, изъятый при его жизни и теперь восстановленный, данный курсивом: «О том, как велось расследование, с исчерпывающей полнотой описано Еленой Ржевской в книге...»
       — То есть, практически не считаясь с собственной репутацией, он подтвердил вашу правоту?
       — Да, в ущерб себе он подтвердил то, что посчитал правдой... Потому, что отсылая читателей к моей книге, он приоткрывал тот факт, что Сталин его обманул.
       — Хотя, если подумать, почему в ущерб? Это же его солдаты и офицеры вошли в Берлин, его войска окружили Гитлера, а позже нашли его труп и вот так успешно провели опознание, нашли свидетелей. Если бы не больная эта сталинская власть...
       — Я, кстати, в той продолжительной встрече спросила у Жукова: не был ли Сталин патологически больным человеком? И он ответил, что, возможно, после войны был. Потому что Сталин был потрясен этой войной и говорил ему о себе: «Я самый несчастный человек. Я даже тени своей боюсь...»
       — Это, кстати, один из психологических законов: насилующий прежде всего насилует самого себя; посягающий на свободу других лишается свободы внутренней... И собственного пространства. Вот в таком душевном состоянии просто необходимо, чтобы все вокруг захлебнулись страхом. Да?
       — Конечно. Якобы живой Гитлер — это был гарант напряжения и опасности, без которых советская политика не умела работать ни у себя дома, ни в мире.
       — Только ли советская, Елена Моисеевна?
       — Там — начало всех бед... И прежде всего — апатии.
       
       «Городов бы не рушить...»
       «...Наши бойцы и командиры, освобожденные из плена, проходили унижение грубым недоверием, поруганием, оказывались за колючей проволокой... Подозрительность, нечеловеческое отношение к тем, кто пережил муки плена, оккупации, били не только по этим жертвам, они сминали, корежили естественное народное чувство справедливости, сострадания... Впоследствии все это не могло не сказаться, не внести свою лепту в апатию, ущербность, отчужденность». (Елена Ржевская. Избранное.)
       
       — Вообще напряжение, если оно бесконечно, непременно тоже оборачивается апатией. И «удравший», где-то «гуляющий» 20 лет на свободе Гитлер — это тоже «лепта в апатию», как вы считаете?
       — Ну это безусловно, ведь фашизм персонифицировался в образе прежде всего Гитлера. И конечно, день Победы не был окончателен потому, что людям казалось, что где-то там он, виновник всех бед и ужасов войны, благоденствует. И это способствовало апатии.
       — И ведь вы, пока был жив Сталин, не могли даже рассказать правду хоть кому-нибудь: от 7 до 15 лет можно было получить за разглашение государственной тайны.
       — Если честно, я ее потихонечку разглашала, не выдерживала молчания. Рассказала мужу, друзьям — Борису Слуцкому, Виктору Некрасову, который уж совсем не конспиратор, открытый человек. Но как-то так ничего не разошлось... Обошлось.
       — Челюсти Гитлера, по которым его, собственно, и опознали, как будто протянулись во времени и нависли над нами сегодня, снова реанимировались. Просто фон такой — идет суд над полковником Будановым, задушившим девушку в Чечне. И вы видели, с какой атрибутикой стоят у здания суда...
       — С фашистской. Вот, смотрите: американцы участвовали в войне с фашизмом, и они горды этим, культивируют свое в ней участие, свою победу. А о нашем доминирующем вкладе в эту победу совершенно не имеют представления. Я с этим столкнулась, когда участвовала в 1989 году в съемках многосерийного американского фильма о Второй мировой войне. Ни граждане, ни корреспонденты ведущих газет ничего не знали о нашей войне. И тут очень виноваты мы. У нас была грубая, зачастую пошлая, демагогическая пропаганда. Войну вообще донести очень трудно, хотя война — самоходный сюжет. Потому что внутри каждой реплики вот эта неизбывная трагедия — война, которая усиливает, дает звучание. Но все-таки очень трудно донести войну. А американцы смогли это сделать. Они свой болезненный комплекс в связи с вьетнамской войной врачуют своим участием в войне с фашизмом. Они смогли привить потомкам эту гордость — по поводу своего участия. У нас же справедливое желание разобраться в своем прошлом обернулось отвержением. Одно дело — разобраться, проанализировать и что нужно отвергнуть. Но была готовность все топтать. Я не говорю, что нужно цепляться за ценности, которые вовсе не ценности,— ложные, навязанные. Но история требует корректности. А ошельмование и податливость разрушительны. Они тоже из породы какого-то послушания, отсутствия разномыслия...
       
       P.S.
       «...Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа» (Адольф Гитлер, цитата из книги Елены Ржевской «Избранное».)
       Юные москвичи-скинхеды готовятся к своему главному празднику — в апреле день рождения Гитлера.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera