Сюжеты

>ГРАЖДАНИН ДЕ БЕРЖЕРАК РЕАБИЛИТИРОВАН

Этот материал вышел в № 17 от 12 Марта 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Блистательные артисты Максим Суханов и Ирина Купченко в новой постановке «Сирано». На этот раз вахтанговской Эдмон РОСТАН «Сирано де Бержерак» Постановка Владимира МИРЗОЕВА. Театр им. Евг. Вахтангова Вот странная пьеса: все условно, густая...


Блистательные артисты Максим Суханов и Ирина Купченко в новой постановке «Сирано». На этот раз вахтанговской
       
       Эдмон РОСТАН «Сирано де Бержерак» Постановка Владимира МИРЗОЕВА. Театр им. Евг. Вахтангова
       
       Вот странная пьеса: все условно, густая позолота, безудержная романтика, фейерверки штампов в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник — а у рампы всегда герой нашего времени. (Или олицетворенное отсутствие его.) 103 года живет поэт де Бержерак на русской сцене. Всегда он — зеркало. Стеклом (лицом?) обращенное почему-то к залу.
       За романтической «вахтанговской» постановкой с Рубеном Симоновым (позже с Михаилом Астанговым, Юрием Любимовым) следовал строгий спектакль «Современника» рубежа 1960-х. (Тогда же Евг. Евтушенко мечтал сыграть Сирано в кино, а позже на ТВ бурно обижался, что не дали, — тема героя-поэта уже приобретала пародийную ухмылочку.)
       Потом была версия-1980 с Сергеем Шакуровым, чуть анемичным Сирано времен «Иронии судьбы» (под черным плащом угадывался твидовый пиджак поэта без книг, мэнээса без степени, героя, слишком похожего на зрителя). Дальше бурный, с жирными пятаками позолоты поверху, кипящий бульон начала 1990-х. И такой же «Сирано» в «Сатириконе»: яркие шелка, легкость в жестах необыкновенная, толстый-толстый слой шоколада на всем сюжете.
       Прошла еще парочка геологических эпох, откачав остатки кислорода, лишив последних гасконцев последнего пыла. Во МХАТе 2000 г. Сирано—Гвоздицкий окован эмоциональной невозможностью произносить эти монологи, служить химерам, драться на шпагах с аллегориями порока, снимать шляпу, услышав имя Дон Кихота...
       Да и вообще в 1990-е годы, когда «Сирано де Бержерак» все время где-то шел, издавался, переводился заново, казалось: этот герой получил свои десять лет без права переписки со зрителем (что для него, конечно, особо чувствительно — в силу сюжета). Если он и кричит что-то, его не слышно (что такое десять лет без права переписки, известно всем). Вот на сцене герой-гасконец, бретер-философ, на шляпе ухарской его тройной султан, но... ай, не он, не он! (Цитата из другой, конечно, оперы, но из той же самой!).
       Сюжет исчерпан. Аутизм в этой роли — самое честное.
       Но вот выходит новый вахтанговский «Сирано»...
       
       В данном случае подмостки на Арбате унаследованы, почти как имение. Но «Сирано» Николая Охлопкова с Рубеном Симоновым явно был разительно иным: в декорациях Вадима Рындина тогда царили Арлекин и Коломбина с канделябрами в руках, их алые плащи служили крыльями занавеса. Гигантская Дама с мандолиной и пурпурной розой склонялась над домом Роксаны. Над сценой пылала цитата: «Свобода — вот наш плащ, а храбрость — наш султан!».
       Все это театр ставил в Омске, в эвакуации, в 1942 году. Ростан, эвакогоспитали, письма с фронта, дерзкая нарядность (милостивая к зрителю тех лет, почти спасительная) — нет противоречий, жест в стиле самого героя...
       К версии 2001 года подошел бы иной эпиграф на театральном портале: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Но взгляд театра на возвышенный сюжет — не варварский. Взгляд сострадателен и серьезен.
       От мирзоевского «Сирано» в сценографии Аллы Коженковой, с костюмами Павла Каплевича ждали нарядности. Нет ее. Декорации лаконичны, костюмы гвардейцев-гасконцев напоминают лохмотья спецназа, побывавшего в переделке. Над особняком Роксаны встают темные тени доходных домов. На крышах горят неоном рисунки Леонардо да Винчи, напоминая не о ренессансных штудиях Сирано, а о фармацевтической рекламе. Мир неуютен. И текст — в пробоинах...
       Мирзоев сокращает самые напыщенные строки Ростана. Но и убирает те лучшие строфы, которые все же невозможно сейчас произнести со сцены. Не получится никак.
       Нет гимна гвардейцев-гасконцев. Нет схватки гибнущего героя с призраками Лжи и Подлости. Нет важнейших слов Сирано о Дон Кихоте.
       Но этот «руинированный» спектакль всерьез относится к героической комедии в стихах и в пяти актах. И потому, видимо, действие мерцает, то вспыхивает, то гаснет. Любуется театральными сценами, почти игнорирует полковые. Но все всерьез. Не развлекательный симулякр, а тот Ростан, которого читают в детстве. А сыграно то, на что сегодня взрослому и трезвому человеку хватает кислорода, драйва, внутренней веры.
       Максим Суханов играет своего Сирано, как последнего в роду де Бержераков (или в российской его ветви). Герой — нелепый, почти беззащитный в своей тяжеловатой пластике, не гвардейский и не гасконский, обрусевший хуже Фонвизина, ничуть не щеголеватый. Штатский Сирано. Сирано-клоун...
       Но те времена, когда лучшими и образованнейшими людьми в нашем городе были военные (хотя бы по мнению чеховских трех сестер), кончились давным-давно. Штатские держали оборону куда дольше.
       Потом пришли сумерки свободы. Новый вахтанговский Сирано — прежде всего поэт в пространстве, не предполагающем существования поэзии.
       Мир искривлен — и романтический герой вместе с ним. Он, кажется, вышел в мир, держится в нем через полную внешнюю невозможность. И лишь благодаря внутренней силе.
       ...Вдруг сверкнет усмешка, как невидимые миру золотые очки интеллектуала. Тонкий пришепетывающий голос (в котором мучительный смешок заменяет заикание) станет на две-три строки глубоким баритоном. И из выспренного монолога блеснет точный диагноз:
       Бояться пропустить
       какой-нибудь визит,
       Обдумывать слова,
       значенье позы, жеста...
       О нет, благодарю!
       О нет, благодарю!
       И этот разговор с Ле Бре, и элегантный отказ кардиналу Ришелье в информационном спонсорстве трагедии «Агриппина», и сцена под Аррасом, когда весь гвардейский полк мечется в рассуждении чего бы покушать, а Сирано в стороне изучает «Илиаду», таковы, будто герой Ростана заменяет некоего героя, отсутствующего в современном российском тексте-контексте.
       И ловишь себя на мысли о необходимости этого героя. Точно прагматическое ожесточение 1990-х, обжегшее всех, сходит клочьями. На коллективном бессознательном нарастает некая новая кожа. И гм... интеллигенция, с мясом содравшая погоны идеализма, начинает вспоминать текст старой присяги: да... много дури... но что-то ведь все-таки в этом было!
       Этого Сирано проявляет и заземляет его Роксана. Ирина Купченко в лаконичном бело-черном наряде, в огромных перстнях, с золотой губной гармоникой, блистающей, как дамский портсигар, с бархатным ридикюлем, украшенным клоком старого кружева, играет не столько причудницу Ростана, сколько жеманницу Мольера. Но еще в большей мере играет, кажется, московскую интеллектуалку конца 1970-х годов.
       ...Вот из тех, что любили гонимых поэтов, носили в ридикюлях томики «Ардиса», плыли по Арбату со спаниелем на поводке, происходящим от личного спаниеля английской королевы (тогда, по-моему, половина собак в этом городе от него происходила).
       И безоглядно, жертвенно меняли новый югославский фен на двухтомник «Дягилев и русское искусство». И внушали кому-то настоящие стихи...
       Сирано и Роксана в спектакле Мирзоева — действительно «из одной семьи». Подобно Павлу Петровичу Кирсанову, уходящей натуре эпохи других смятений в умах, оба персонажа мечены «тем особенным отпечатком, который дается человеку одним лишь долгим пребыванием в высших слоях общества». Они абсолютно не понимают друг друга в главном, но с полуслова понимают в пестром променаде вкусов, мнений, острот (и это вызывает ностальгию: так было, мы еще застали в блеске этих людей — теперь постаревших, «доходящих» на приват-доцентской пенсии или пишущих бодрые e-mailы из Аугсбурга).
       Но (что тоже соответствует исторической правде, и речь не о Ростане) новый «вахтанговский» Сирано болен той формой нестяжательства и самоотверженности, что с успехом заменяет русскому человеку паралич воли.
       И вот вторая тема спектакля: поэт, идеалист, чудак не смешон, не жалок, порою просто великолепен. Он владеет собой — но только собой! Как хроническая болезнь, наваждение искривленного мира, его гнетет внутренняя невозможность овладения и обладания: лавры уйдут Мольеру, розы — Кристиану. (Кажется, не поэт де Бержерак отдает Роксану юному барону, а Илья Ильич Обломов препоручает Ольгу Штольцу. Он все обдумал. Так будет лучше...)
       Длинная русская генеалогия, неуклюжее наследство, от которого мы отказываемся, брезжит в этом Сирано. Острая эксцентрика, жалостный гротеск почему-то сняли все комические черты оригинала, будь он неладен. Он уходит в историю культуры, сияет красотой музейной завершенности. Черты разгладились, обрели достоинство, помолодели, как и бывает, когда...
       — Сегодня вечером,
       да-да, в гостях у Бога
       Я у лазурного остановлюсь
       порога
       И покажу ему тот знак,
       что был мне дан...
       Он говорит это конфузливо (но, казалось, это вообще невозможно сказать вслух в Москве 2001 года). Он сжимает в руке черный фанерный чемоданчик переселенца в лучший мир (рукопись, золотые очки, ветка бумажного жасмина из старого Марэ, алхимические реторты поэта).
       И рыцарский султан у этого типа уже не отнять. Возвращен посмертно.
       А в России реабилитанс — все же первая примета какого-никакого, да ренессанса...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera