Сюжеты

ОТМЫВАНИЕ ТРОЯНСКОГО КОНЯ

Этот материал вышел в № 21 от 26 Марта 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Нужны ли России чужие радионуклиды? От одного нашего высшего государственного чиновника услышал на днях фривольно-сакраментальную фразу: жену ведь после первой брачной ночи не бросают. Правда, услышал и язвительный комментарий его...


Нужны ли России чужие радионуклиды?
       
       От одного нашего высшего государственного чиновника услышал на днях фривольно-сакраментальную фразу: жену ведь после первой брачной ночи не бросают. Правда, услышал и язвительный комментарий его оппонента. Мол, этого чиновника интересует совсем другое: не справившись с трудным характером законной жены, он ищет утешения у любовницы на стороне. И то, и другое относилось к усиленно проталкиваемой сейчас сделке по ввозу в Россию из-за рубежа отработанного ядерного топлива. Лоббисты этой сделки убеждают нас, что цель проекта — получить средства для уменьшения риска, связанного с радиационными технологиями, уменьшить количество отходов, улучшить экологическую обстановку, получить дополнительный источник ядерного горючего, что ничего, кроме блага, он России не принесет, что специалисты — за, а против — неинформированные дилетанты-обыватели. Их противники говорят об афере века и даже о преступлении века, о превращении нашей страны в мировую ядерную помойку.
       Человек, с которым я беседую, против этого проекта. Но к «неинформированным дилетантам-обывателям» его никак не отнесешь. Имя советника президиума Российской академии наук академика РАН В. И. СУББОТИНА связано с созданием наших первых атомных субмарин, первого ядерного реактора в космосе, первых реакторов на быстрых нейтронах, со многими другими достижениями отечественной науки
       

  
       — Валерий Иванович! Сторонники проекта, вокруг которого скрещено столько копий, утверждают, что, беря на хранение чужое отработанное ядерное топливо, мы, по сути, увеличиваем свои запасы стратегического сырья. Не говоря уже о 20 миллиардах долларов, которые за это получим. Почему же вы против?
       — Потому что в лучшем случае этот проект для нашей страны бесполезен, в худшем же может оказаться и вредным.
       У России есть договоренности, по которым она вывозит отработанное топливо из стран, где мы строили АЭС, — из государств СНГ, из Финляндии, Ирана. И мы эти договоренности строго выполняем. Но для чего нам сверх этого еще и какие-то «повышенные обязательства»? Не хватает своего топлива?
       Да нет! Высококачественного оружейного плутония (когда говорят, что его надо уничтожать, — глупость, это прекрасное топливо, национальное достояние, которое можно и нужно заставить работать), 235-го обогащенного урана (мы им сейчас торгуем), а также обедненного урана у нас уже добыто столько, что их хватит на столетие. То есть дары, которые нам предлагают, стране абсолютно не нужны. А вот трудностей и сложностей они нам явно прибавят.
       — Меня поражает однозначность, безальтернативность, с которой нам навязываются многие проекты последнего десятилетия. Мы погибнем, если не возьмем займ МВФ, не введем платную медицину и т.д. И вот теперь: у нас просто не будет денег для решения своих экологических и атомных проблем (в частности, проблемы отработанного топлива атомных подводных лодок), если откажемся от этой сделки. Технологической демократией, конкуренцией разных вариантов здесь и не пахнет...
       — Внутренних проблем у нас, конечно, предостаточно. Положим, высокообогащенное топливо подводных лодок, содержащее много несгоревшего урана, бесспорно, надо перерабатывать. Как и выработанное топливо реакторов на быстрых нейтронах. И технологии для этого у нас есть, а денег действительно не хватает. Но сюда ли пойдут эти самые 20 миллиардов? Ведь из-за рубежа будут поступать в основном продукты водоохлаждаемых реакторов, которые перерабатывать не надо, а надо хранить. Емкости же хранения в стране уже заполнены на 50–60 процентов. Придется создавать новые. А это дорогое удовольствие. И может оказаться, что деньги, полученные от сделки, пойдут на создание инфраструктуры для ее осуществления.
       Опасной будет и транспортировка. Есть три точки, куда можно свозить отработанное топливо, — Челябинск, Томск, Красноярск. Середина России. От ближайшего порта — тысячи километров по железной дороге. И по пути может случиться что угодно.
       — Но уверяют, что перевозки стопроцентно безопасны — в таких контейнерах, которые, бросай хоть с шестиметровой высоты, останутся целыми.
       — Но где гарантии от таких катастроф, которые перечеркнут эту стопроцентность? Знаете, береженого Бог бережет. В Международном научно-технологическом центре, организации, которая создана правительствами Европы, Америки, Японии и России, в частности, и для оценки безопасности ядерных технологий, один из первых критериев — безопасность транспортировки.
       И есть еще один очень важный момент. Подобные сделки возможны при непременном условии — при стабильности в стране. Но кто сегодня в России может дать гарантии, что эти деньги не исчезнут?
       — Такой человек нашелся. В недавнем «Пресс-клубе» на ТВ представитель Министерства природных ресурсов А. Печкуров так высказался по этому поводу: говорят, что разворуют эти деньги, но в законодательных актах у нас достаточно эффективных методов контроля расходования средств; такое недоверие принимать во внимание не стоит.
       — Сегодня в России пока не удается остановить разворовывание народных средств, отток миллиардов долларов и за рубеж, и в частные руки. В стране, где до сих пор не решена проблема утечки капиталов, нельзя давать какие-либо гарантии, ссылаясь только на законодательные акты.
       В куда более спокойных государствах подобные проекты вынашиваются годами. А у нас сделка проталкивается с такой быстротечностью, что невольно возникает мысль: лоббирующие ее чиновники, понимая шаткость своих аргументов, хотят поставить общество перед фактом, пока оно еще не опомнилось.
       Это философия временщиков. Но куда на самом деле спешить? Подождали бы, пока обстановка нормализуется и можно будет вернуться к этому вопросу.
       — Предположим, что деньги не разворовали, что мы создали и дополнительные хранилища, и транспортировку обеспечили. Но кто гарантирует нас от удара по этим объектам не ядерной, а обычной даже ракетой?
       — Во всех странах, владеющих ядерными технологиями, велика опасность разрушения атомных объектов в любом конфликте не только ядерным оружием, но и ракетами с обычным взрывчатым веществом. Зачем же нам увеличивать количество чрезвычайно опасных объектов? От терроризма также нет гарантий.
       Когда я говорю, что опасно заниматься подобными сделками в нестабильной стране, то имею в виду и это. И еще то, что, отстав в технологическом обновлении своей промышленности, Россия пребывает сейчас в зоне повышенного риска техногенных катастроф.
       — Любопытно отношение тех, кто проталкивает атомную сделку, к общественному мнению. В 62 регионах РФ было собрано 2,5 миллиона подписей за всенародный референдум против ввоза в страну иностранных отработанных ядерных материалов. Если он состоится, ответ предрешен. Этот факт просто игнорируется. Мол, народ перевозбужден, его сбивают с толку экстремистские СМИ. Но он, народ, как дитя. Приструните журналистов, успокойте, убаюкайте население, и оно, как это показывают политические выборы, поддержит что угодно.
       И убаюкивают: после Чернобыля наша атомная безопасность усилена многократно, никаких катастроф не может быть, потому что этого не может быть никогда. И рисуют графики, по которым получается, что смертность среди ликвидаторов чернобыльской аварии почти совпадает по экстремумам, пикам и падениям с общей смертностью мужского населения, а рост самоубийств среди них связан с совсем другой причиной — сегодняшним социально-экономическим состоянием России. Хотя на самом деле технологический и экономический Чернобыли — это не разделение отрицательных причин и сил, а их сложение...
       — Говорить на таком языке с народом безнравственно. Население перевозбуждено не потому, что его сбивают с толку газеты. После чернобыльской катастрофы в стране сделано многое для уменьшения риска ее повторения. Но риск все равно остается, это люди знают, и о Чернобыле люди помнят. В этом причина беспокойства.
       Любая другая страна, перенесшая такое, всеми силами боролась бы против увеличения числа радионуклидов на своей территории. В США тоже были аварии на атомных объектах. После них заторможена масса ядерных программ. Для того чтобы построить объект атомной энергетики, нужно разрешение штата. Но штат обязан спросить население. И получает отказ. У нас же сегодня таких тормозов нет.
       — А наука, ученые?
       — Я вот вам высказываю свою точку зрения. Кто-то высказывает противоположную. Но, понимаете, все это приватные, личные мнения. Должна быть официальная, объективная позиция высшего научного арбитра страны — РАН. Пусть бы академия «выдала бумагу», как говаривал профессор Преображенский в «Собачьем сердце». И более того, власть должна давать академии социальные заказы. Но такой позиции, такого отношения нет. И это для меня самое удивительное. В былые времена большая академия определяла свое отношение к проектам (от переброски рек до Ленинградской дамбы), задевающим общенародные интересы. И это влияло на принятие решения на правительственном уровне. Теперь же в подобных ситуациях официального мнения РАН как научного штаба страны и не спрашивают.
       В конце существования Советского Союза мне довелось возглавлять независимую межведомственную комиссию ученых и специалистов, созданную правительством и АН СССР для углубленной экспертизы новой АЭС на быстрых нейтронах (БН-800). В ней работали видные специалисты по ядерной энергетике разных взглядов и позиций. Анатолий Петрович Александров, например, руководитель разработки реакторов на тепловых нейтронах, являлся в этой комиссии как бы нашим оппонентом. Но в результате мы выработали общую позицию. И замечания наши были настолько серьезны, что строительство АЭС приостановили, проект пересмотрели.
       Такого весомого, коллегиального слова науки, с которым считались бы и в правительстве, и в Думе, сегодня явно не хватает. Торжество чиновничества никогда еще не было таким вызывающим и всеобщим.
       Сейчас хорошо известно, в каких жестких, жестоких даже условиях зарождались наша атомная наука и промышленность. Но даже тогда под их обеспечение были созданы параллельные центры — теперешние Институт атомной энергии, Институт теоретической и экспериментальной физики и Физико-энергетический институт. Конструкторских бюро тоже было не одно, а три. Для чего все это? Чтобы не было монополии — «хочу или не хочу». Чтобы были дискуссии, конкуренция. Отказываясь от многого в нашем прошлом, от таких уроков отказываться нам негоже. Особенно если учесть, что чиновники, лоббирующие выгодные им сделки, много говорят о том, будто на их стороне профессионалы. На самом же деле они боятся прямого, открытого обсуждения этих сделок именно в профессиональной среде.
       — Беда наша в том, что дискуссии по важнейшему для народа вопросу идут на уровне споров между отдельными учеными, специалистами, политиками, а окончательное решение принимают чиновники. Противоядие — в консолидированной позиции науки, в усилении голоса и авторитета РАН при выработке и принятии таких решений. И пока этого не будет, никто не даст нам гарантии, что, принимая очередные «дары» из дальнего зарубежья, мы действительно решаем собственные проблемы, а не устраиваем отмывание чужого троянского коня. Правильно я вас понял?
       — Правильно.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera