Сюжеты

ПОЛ-ПАРИЖА ЗА УДАЧНОЕ СЛОВЦО?

Этот материал вышел в № 22 от 29 Марта 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

У одного доброго знакомого над рабочим столом — так мне представляется — висит календарь, на каждой пятнице которого помечено: «Позвонить Гердту». С такой пугающей периодичностью это длится третий месяц. Он затеял огромный труд (не он...


       

  
       У одного доброго знакомого над рабочим столом — так мне представляется — висит календарь, на каждой пятнице которого помечено: «Позвонить Гердту». С такой пугающей периодичностью это длится третий месяц. Он затеял огромный труд (не он первый, по правде сказать): некое, насколько возможно, полное собрание анекдотов, связанных с именами значительных личностей ушедшего и проживаемого времени. Каким-то непонятным образом и я проявился в его перевозбужденном воображении. Думаю, из-за нашей с ним довольно редкостной тёзкости.
       Сам он человек ученый, изумляюще методичный, составивший громадные картотеки с выписками из Чехова и всей мировой писанины о нем; такие же ящики, формуляры, папки заведены на Маяковского, Светлова и еще кого-то. С чего бы, кажется? А вот с чего: он просто любит это занятие.
       Однажды, лет тридцать тому, мы с ним к чьему-то юбилею для смеха взялись сочинить песенку. Ну взялись и взялись.
       — Только, чур, писать буду я! — взмолился он.
       — То есть?
       — Ну в смысле — водить пером по бумаге. Я это обожаю! — затрясся он...
       И в уме моем забрезжило, будто есть медицинское определение людей, страдающих таким недугом, но не вспомнил, как же он зовется... Равновесия ради должен признаться, что сам я страдаю строго противоположной болезнью: боязнью чистого листа. Прямо-таки отвращением, черт его подери!
       Конечно, по поводу любого явления нашей жизни в голове возникают суждения, отзывы, ремарки, так сказать. Я их выбалтываю направо и налево с легкостью или даже со страстью. Сколько угодно! А сесть за стол и написать... Бог не дал. Лень непреодолимая. Но еще тягостнее каждую пятницу придумывать новые причины, почему не выполнил обещанного тезке. Вот это безвыходное обстоятельство и усадило меня за стол. Сегодня четверг!
       Следовательно — анекдоты.
       Если одним словом — обожаю! Конечно, есть сорта. Самый бедный, по-моему, тот, который держится на каламбуре. Когда переставленная буква, слог, созвучие забавно меняют смысл. Все это мило, но лишь в тех редких случаях, когда содержание каламбура счастливо умещается в подставленную форму. Тогда эффект изумителен. На моей памяти — один такой пример: говорят, что Михаил Светлов, разглядывая портрет Сергея Михалкова работы Кончаловского, изрек: «Погиб поэт — невольник тестя...».
       Словарные, даже буквенные игры бывают очень обаятельны. Мой покойный сосед по дачному участку Константин Михайлович Симонов прочитал мне как-то пришедшее ему в голову четверостишие:
       
       Был здоровый — стал недужный.
       Из тележки табельной
       Выпал. Никому не нужный,
       Никому не кабельный.
       
       Ведь правда, изящно? Или когда мой дивный друг (тоже, к великой скорби, покойный) Давид Самойлов четыре лета назад привез из Пярну малостраничную, изысканно изданную эстонцами книжку своих поэм. Он встретил во дворе Олю, жену Булата Окуджавы, — а они живут в доме рядом, — и та позвала его с ними отобедать. Дэзик с охотой принял приглашение и принес им этот тоненький подарок, надписав его так:
       
       Оле и Булату —
       Книжечка поэм.
       И за эту плату
       Я у вас поем.
       
       Вот это высокий, по моим понятиям, класс. Насколько это выше, скажем, ерунды, пришедшей мне на ум в каком-то провинциальном цирке во время выступления ансамбля лилипутов: «Если бы они были, — мелькнуло у меня, — цыгане, то, наверное, пели бы романс: «Эй вы, пони, пони-звери...». Господи, чушь какая! Впрочем, чем-то симпатичнее догадок типа «тель-авидение», «дерьмократы» или «прихватизация» — и еще много такого же нижайшего сорта, ну просто бормотухи. Но всё это вроде и не анекдоты вовсе. Хорошо. Поговорим о них.
       Удивительное дело, в жуткие годы — конец сороковых — начало пятидесятых, когда каждое утро кого-то недосчитывались, рядом с оторопью и унижающим страхом уживались губительное легкомыслие, анекдоты, застолья и снова анекдоты.
       Если говорить серьезно, анекдот — это... Впрочем, я помню случай, когда это спасительное явление нашей жизни — анекдот — определил человек, много меня авторитетнее, опытнее и... вообще.
       Год 1952-й (!)...
       Я снимаю очень просторную комнату в большой коммуналке, населенной добрейшими людьми. Они понимали мое занятие и очень многое прощали. Было это в Столешниковом, как раз над ювелирным магазином. Представляете, какое выгодное место для ночных сборищ!
       После концертов, спектаклей здесь сходились Плучеки, Арбузовы, Консовские, Львовские, Райкины, Ласкины, Рина и Котэ (Зеленая и Тапуридзе), Тимошенко и Березин, Бруновы бывали, да многие заходили, что называется, запросто. Люди всё одаренные, разной степени мудрости, но в легкомыслии и идиотском бесстрашии равных им не было. Сейчас, сегодня это мне самому кажется неправдоподобным: пятьдесят второй, Сталин, Берия — в десяти минутах прогулочным шагом, а мы не можем не собираться, не рассуждать, не строить предположений, догадок, логических выводов. И все это с умным лицом, размышленческими паузами, не торопясь, до того самого мгновения, в которое кому-либо не припомнится к случаю — о, конечно, к случаю! — анекдот.
       С этого мига сведенные думой брови теряли энергию, глубокомыслие покидало не слишком приспособленные для этого лбы, в глазах посверкивали искорки давно ожидаемого упоения АНЕКДОТОМ. И каким-то волшебным образом все преображается. Сгинули сталины, берии, рюмины, будто их и не было, и каждый стремится рассказать, и все смакуют изюминку и хохочут от души над не таким уж и смешным... Кстати, это особое дело: смех над анекдотами в большой компании.
       Я вспомнил ночь. Действующие лица примерно те же. В ту пору ходила по Москве эпиграмма, кажется, Владлена Бахнова на московского поэта, уже тогда не скрывавшего своих пристрастий и отторжений:
       
       Поэт горбат
       (это действительно прискорбный акт),
       Стихи его горбаты.
       Кто виноват?
       Евреи виноваты.
       
       В ту ночь мы стали играть в предложенную Бахновым игру. Ну например: на Балтике тревожные закаты. Кто виноват? Евреи виноваты. А в Киеве все улицы покаты. Кто виноват?.. Сатирики нередко пошловаты. Кто виноват?.. (Тут — не без доли правды.)
       ...Это длилось и длилось. Энтузиазма поиска и радостного хохота, казалось, хватит до рассвета. Но тут Юра Тимошенко, незабвенный Тарапунька, встрял как-то исподволь:
       — Ребята, вы не замечаете, что мы смеемся уже над не очень смешным? Это инерция, это как семечки. Нужна перебивка...
       Все замолкли с чувством неловкости, как если бы нас застали за чем-то постыдным.
       — Я не хотел никого обидеть, — оправдывался Юра. — Это так понятно — мы очень смешливы. Знаете, вот уже года полтора, как я пришел к Тарасу, к нашему кобзарю. Господи! Как же губительна школьная программа! Эти разборы, выявления, что хотел сказать автор... Как же все это с юности отвращает от поэта. Бывает, на всю жизнь! И какое же счастье — встретиться с гением по своему собственному наитию и влечению! Послушайте, это огромный, межнациональный поэт, я не говорю о судьбе, я говорю о всечеловеческом лирике.
       Он говорил долго и неторопливо. Речь его была страстна и прерывиста.
       — Вы не знаете украинского, но вы поймете:
       
       Садок вишневый коло хаты...
       (Долгая, душевная пауза).
       Кто виноват?
       Евреи виноваты.
       
       И снова комната взрывается хохотом.
       Я не солгу, если скажу, что каждый наш ночной сбор начинался высокоинтеллектуально, а заканчивался непременным рассказыванием анекдотов, и все от души хохотали, а дивные соседи всё терпели, потому что понимали, что мы иначе не можем.
       И вдруг однажды мы все замечаем, что Миша Львовский, очень умный и очень веселый, и точно чувствующий даже намек на смешное Миша, сидит отрешенно, ни на кого не глядя, с видом «Господи! Куда я попал!..». Всем делается стыдновато как-то... Действительно! Тут под боком Сталин, до Берии рукой подать, а мы... И тогда удручающую тишину отважно разрушает Валентин Николаевич Плучек.
       — Миша, — дрогнувшим голосом сдержанно говорит Валентин Николаевич. И всем сделалось еще стыдней. Но великий оратор знает свою профессию — вместо жалких оправданий внезапно штурмует Львовского из всех орудий своего арсенала! — Ты жалкий сноб, Миша! Белоручка и чистоплюй. Врожденный маменькин сынок. Даже армия и война тебя не смогли исправить. Да! Мы интеллигенты, и мы рассказываем анекдоты! — Губы его дрожали, шея надулась, взор полыхал гневом и презрением. — А можешь ли ты вообразить, любезный наш Миша, что анекдот — это высшее достижение народного разума, квинтэссенция людской психологии, творческого духа, философии, если хочешь. А знаешь ли ты, дорогой Миша, что Вольтер сказал: «За удачное словцо порой готов отдать пол-Парижа!» — Этого, конечно, никто из нас не знал. — Я не говорю уже о Дидро, Гете и Вяземском. Да, мы рассказываем анекдоты, и все испытываем восторг от человеческого гения. Да-да, гения, Миша. И только ты один выше этого. Ты — литератор, поэт, драматург, творец, а мы — пошляки и ничтожества. Ты, Миша...
       — Валентин Николаевич! — взмолился красный и взмокший Миша. — Что вы такое говорите? Я не смеялся всем вашим анекдотам только потому, что я их не слышал. Ни одного!
       — Как?
       — Я боялся забыть свой анекдот.
       Нет, что ни говори, анекдот — вещь загадочная.
       ...Ну, тезка, теперь хоть семь пятниц на неделе: я тебя не боюсь.
       
       Зиновий ГЕРДТ


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera