Сюжеты

ПРОТИВ ВЕТРА

Этот материал вышел в № 25 от 09 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Он был самым лучшим начальником самого лучшего хозяйства страны. До восьмидесяти шести лет. Семьдесят пять лет трудового стажа. Пятьдесят один год директорства. Я была дружна с ним восемь лет. Одиннадцать лет назад он умер. Такая вот...


       

  
       Он был самым лучшим начальником самого лучшего хозяйства страны.
       До восьмидесяти шести лет.
       Семьдесят пять лет трудового стажа.
       Пятьдесят один год директорства.
       Я была дружна с ним восемь лет.
       Одиннадцать лет назад он умер.
       Такая вот арифметика.
       А все остальное в нем — сплошная метафизика
       
       Утром искала что-то дома и наткнулась на синюю папку: «Алексей Исаевич Майстренко. Рисосовхоз (он же — госплемзавод) «Красноармейский». Подумала: надо побывать на могиле, все никак не выберусь... Пришла на работу — звонок. Из-за шума не разобрала, кто звонит. Переспросила. «Алексей Алексеевич Майстренко». Ахнула. Младший сын.
       Приглашает на Всероссийские конно-спортивные соревнования памяти А. И. Майстренко. «Где проводятся?» — «В папином хозяйстве». — «Когда?» — «Двадцать пятого марта».
       
       Двадцать пятое марта девяностого года. В редакцию «Комсомольской правды» дозванивается секретарша Майстренко — Тамара. Рыдает. Даже не спрашиваю, что случилось.
       Еду в аэропорт. Билетов, как всегда при коммунистах, нет. Диспетчерше в маленьком окошке сумбурно и невнятно объясняю, кто такой Майстренко. Очередь, которую я задерживаю, популярно мне объясняет, кто я такая.
       Диспетчер закрывает свою конторку на замок. И ведет меня за руку прямо к посадочной полосе. На всех кордонах и заграждениях говорит: «Ну я тебя прошу. Очень лично. Потому что это такой был человек. Потом объясню какой. Ей очень нужно именно на этот рейс. Иначе она не успеет на похороны». И так раз двадцать. Не успокоилась, пока не усадила меня в самолет. (Денег не взяла. И имя свое назвать отказалась.)
       
       Гроб несут на руках. Впереди гроба идут две лошади. И позади гроба — одна.
       Лошадей он любил до зубной боли в сердце. Однажды с Косыгиным договорился о покупке жеребца на зарубежном аукционе за 500 тысяч долларов. Жеребца купили. И отдали в другое, не майстренковское, хозяйство. Я спросила: «Как же вы согласились?» Майстренко ответил просто и бесхитростно: «А что с..ать против ветра? Тем более мне потом от того жеребца детей отдали. Тоже неплохо, да?»
       Три километра до кладбища идем пешком. Вместе идем — столетние старухи, тарасобульбовского вида старики-казаки, молодые заплаканные красавицы с младенцами на руках, члены бюро крайкома партии во главе с тогдашним первым секретарем Иваном Кузьмичем Полозковым, все, все...
       Инсульт майстренковское лицо не изменил. Секретарша Тамара обнимает меня и шепчет: «Сейчас проснется и всех пошлет!..»
       
       Всю майстренковскую жизнь в газетную полосу не впихнешь. Но без отдельных деталей биографии не обойтись.
       
       Леша мечтал учиться в школе. Три года подряд мама приводила его, младшего из своих девяти сыновей, к школьному крыльцу. На крыльце стоял поп, начальник школы. И выбирал. Из ста детей — тридцать. За три года поп не выбрал Лешу ни разу. Как сын батрака, в одиннадцать лет Майстренко должен был идти работать. Но прежде решил отомстить. Залез в школьное окно. Встал у двери. Подошел утром поп. Возится с замком. Открывает дверь. А Леша его с ног до головы... описал.
       Конюх — первая его профессия. И может быть, самая волнующая. От лошадей маленький Леша не отходил. Мыл их, чистил, кормил, ласкал. И потом, до самой смерти, когда было трудно, когда пытались из директоров выгнать, говорил серьезно и искренно: «Ничего страшного. Конюхом был — в конюхи и уйду».
       ...Тридцатые годы. Майстренко назначают председателем колхоза на Луганщине.
       «Знаешь, как раскулачивание проходило? Вызывали крестьян и выкручивали руки: или вступай в колхоз, или завтра с сорока пятью килограммами вещей в ссылку на Мурманск. Помню, крестьянин по имени Василек с глазами под стать имени сказал мне, уходя на Мурманск: «За что ссылаешь, начальник? Какой я кулак? Я и хлеба пшеничного не ел никогда, все только ячменный». И опять сказал: «Я еще и не жил, а вы меня уже раскулачиваете». Помирать буду — Василька вспомню. Хотя... нет, и умру — помнить буду. Никогда не забывал я этот свой грех и страшную правоту Васильков».
       За год до смерти он рассказал мне эти эпизоды колхозной революции. И закончил словами: «Пиши: свидетельствую и прошу считать мои показания принародным покаянием».
       После войны Майстренко приехал на Кубань. «Вывел в люди» Староминской зерносовхоз. А потом его бросили на «Красноармейский».
       
       Скачет по полям на лошади. И матерится во весь голос.
       Шестнадцать отделений разбросаны по хуторам. Урожай риса: 30 ц с га. Ни дорог, ни жилья, ни техники...
       На отделении ждут парторг и председатель рабочкома. И три ведра — с вареной картошкой, квашеной капустой и самогоном. Майстренко с порога: «Уйду, хлопцы. Не вытяну. Я ж не мальчик. Мне пятьдесят один год, между прочим». А те молчат. Головы повесили. И тут он как разозлится: «Ну что ж вы так! Не теряйте, кумы, силы, опускайтеся на дно?»
       Пить не стали. Но ведро картошки и ведро капусты за ночь уговорили. А ранним утром — пятнадцатого января пятьдесят шестого года — собрал всех в хозяйстве. Рабочие спросили угрюмо: «Что делать будем, Исаич?» «Каштаны сажать», — сказал вдруг Майстренко. Почему каштаны? Зачем каштаны?
       Что вело его? Чистая интуиция. Что-то очень иррациональное. Типа: «Раз уж мир пуст — заполним его отвагой».
       
       На абсолютно пустом месте с отчаянной отвагой посаженные каштаны стали суперсумасшедшей аллеей. Через нее и въезжаем в поселок.
       Двадцать пятое марта нынешнего года. День, залитый солнцем.
       Одиннадцатая годовщина со дня его смерти. А поминают — праздником. Он бы это оценил. Потому как на дух не выносил уныния.
       Музыка. Буфеты. В небо — пробки от шампанского. Люди нарядились и пришли в манеж с детьми. Да, очень много детей.
       Кстати, за строительство этого манежа Майстренко получил от Медунова строгий выговор. С устной формулировкой: «Раньше всех в коммунизм хочешь проскочить?» Хотя потом Медунов возил к Майстренко зарубежные делегации, хвастался манежем: видите, это мы(!) построили...
       Директором манежа Майстренко назначил Григория Завгороднего. Все ахнули: какого-то пацана! Майстренко выучил Гришу в институте, назначил высокую зарплату (всем не понравилось), гонял, по два-три выговора в месяц объявлял.
       ...Восьмидесятый год. Олимпиада в Москве. Майстренко смотрит телевизор. Нажимает кнопку.
       — Почему у нас дети так не прыгают? — грозно спрашивает и показывает в телевизор.
       Григорий (вальяжно и снисходительно):
       — Понимаете, Алексей Исаевич, батут — это дорогостоящий, не сельский вид спорта...
       — Г р и ш к а ! — кулаком по столу. — Чтоб я этого не слышал — не сельский! Чтоб завтра у нас дети так прыгали!
       Через год секция юных батутистов в «Красноармейском» уже была самой мощной на Кубани.
       Григорий Завгородний совсем не изменился. Так же директорствует в манеже. Так же молодо выглядит. Так же несуетлив перед начальством.
       Все одиннадцать лет после смерти Майстренко именно Григорий вместе с Алексеем Майстренко проводят Всероссийские конно-спортивные соревнования памяти Алексея Исаевича Майстренко.
       Память и есть первооснова жизни.
       Это совсем не просто:
       ж и в ы м поддерживать свое прошлое. Не жить прошлым. А лучшее в нем длить. Повторять даже. В том смысле, когда повтор — это «упорствующее, длящееся прошлое». (Кто-то сказал: «Жить — это видеть, как все повторяется».)
       
       У Майстренко было шестнадцать(!) заместителей. Но казалось: все только на нем, на Деде, держится.
       Встает в четыре утра. Работает по восемнадцать часов в сутки. Без выходных и отпусков. И так все пятьдесят один год своего директорства.
       Понять, когда все успевает и почему в «Красноармейском» выращивают самый дешевый в стране рис и урожаи собирают по 100 ц с га, как у него получается держать немыслимое число рекордсменов-коров-свиней-овец-кур-уток и каким образом завелись в прудах отменные сазаны и т.д. и т. п., — я никогда не могла. Однако была уверена: не станет Майстренко — все рухнет сразу.
       После его похорон дала себе твердое слово: ни за что больше сюда не приеду. Не люблю умирающих сказок.
       
       Это нереально, но факт: хозяйство не рухнуло. Конечно, новому директору Валерию Васильевичу Прокопенко в прямом смысле т я ж е л о поддерживать экономику. Однако, говорят, живой организм отзывается на повтор узнаванием. Эхо, накрепко связанное с повтором, воскрешает прежние ощущения и укрепляет их. Это, кстати, биологи пришли к выводу: первоначальная жизненная программа всякого организма сводится к освоению повтора. Короче, Майстренко удалось создать живой организм...
       
       А может, дело в бродячей метафоре? Я имею в виду каштаны. Те самые, которые Майстренко с рабочими посадил пятнадцатого января пятьдесят шестого года. (Кстати, пятнадцатое января Дед отмечал каждый год как самый красный день календаря.) Вы будете смеяться, но мне кажется, что из-за этих каштанов всё у Майстренко и получилось. Из-за них всё и продолжается.
       Каштаны наполнили землю. («Раз уж мир пуст — заполним его отвагой»). И земля д е р ж и т д е н ь. Вчерашний и сегодняшний. Всё связано со всем.
       
       Правда, хозяйство переименовали. Назвали именем Алексея Исаевича Майстренко. Так люди хотели.
       Когда хоронили Майстренко, на кладбище старый казак неожиданно попросил слова:
       — Ты не бойся, Исаевич! Мы и без тебя будемо стараться. И не посрамимся. Только бы имя твое нам присвоили бы. И штоб без канители. Ты ж не Жданов и не Ворошилов, назад переименовывать не будут.
       
       Писала как-то о Майстренко очередной материал. Не могла поймать интонацию. Приехала к нему. И стала ныть: «Это нечестно, Алексей Исаевич. Вам удается абсолютно все, за что беретесь. Говорят, захотите, и мандарины вместе с рисом будете выращивать. А у меня просто заметка о вас не получается». Он посмотрел внимательно. И улыбнулся: «Живи свою жизнь. Ни с кем не соревнуйся».
       Ну что такого особенного сказал? А я навсегда исключила для себя какое-либо соревнование. Занялась своими каштанами.
       
       Его тысячу раз пытались выдвинуть куда-то наверх. К примеру, председателем крайисполкома хотели сделать.
       Майстренко однажды целых три дня не выходил из крайкома партии. Даже спал там на подоконнике. Едва начальство приходило утром на работу, Майстренко ловил в коридоре: «Не губи, не срывай с земли...» Начальство в крик: «Я сказал!»
       А потом Майстренко очень тихо и очень просто такие слова произнес: «Я слышу, как трава растет. Я все о земле знаю. Я там свой».
       И от него отстали.
       
       В манеже на соревнованиях мы с Алексеем Алексеевичем Майстренко вспоминаем Медунова.
       «Я Медунову... не лизал. И он меня за это не любил», — говорил Алексей Исаевич.
       К Майстренко любили приезжать Хрущев, Косыгин, Горбачев. И Дед никому из них... не лизал. Каким был, таким и был.
       Брежнев у Майстренко в кабинете хотел закурить, стал искать пепельницу, а Дед сказал ему строго: «У нас не курят». И Брежнев почти испуганно спрятал сигарету. Уезжая из хозяйства, Брежнев долго обнимал Майстренко и говорил ему: «Леша, если тебя кто обижать надумает, вот мой прямой телефон (на ухо, шепотом), звони, и тот, кто будет обижать, — не жилец...» Медунов рядом стоял. В свите.
       Потом, конечно, Медунов опасался этого прямого брежневского телефона. И в открытую против Майстренко не играл. Правда, часто гонцов присылал. И те уговаривали Деда уйти тихо и по-хорошему. Майстренко гонцов неизменно посылал по конкретному адресу. А как-то спросил Медунова при большом стечении народа: «Ты хочешь, чтоб я ушел?» Медунов растерялся: «Нет, что ты, Леша, ни в коем случае...» А Майстренко тогда — на голубом глазу: «Так, значит, гонцов больше не будет?» «Не будет», — согласился тотчас Медунов.
       Но цапались они крепко. Особенно из-за риса. Медунов боролся за миллион тонн кубанского риса. Ему за это Брежнев Звезду Героя обещал. А у Майстренко Звезда Героя уже была. Но дело не в этом. Он просто не хотел землю губить. Говорил: «То, что Медунов делает с рисом... это как мужику яйца сначала в кипяток опустить, а потом — в лед». Прилюдно, кстати, говорил. И в глаза Медунову.
       Каким он был, таким и остался. Что попа описать, что первого секретаря крайкома партии...
       В восемьдесят девятом, когда Медунова уже сняли со всех его постов, Майстренко рассказывал мне: «В Москве теперь Медунов живет. Обыкновенным пенсионером. Похудел, говорят, до неузнаваемости. Сын у него младший умер. Потом жена скончалась. К моему сыну Леше недавно в гости приходил. Побалакали они, поужинали. Сын мой ему банку трехлитровую огурцов дал: возьмите, мама делала. Прощаясь, Медунов Леше сказал: я к твоему отцу не всегда добр был, спасибо, что зла не помните. И еще сказал: лучше бы меня сразу посадили, чем так от страха годами умирать, ждать ареста».
       Восемь лет назад в «Новой газете» я пересказала этот разговор. Мне тут же позвонил старший сын Медунова.
       Кстати, знаете, что Сергея Федоровича Медунова и его сына больше всего в той моей публикации задело? Банка огурцов. То ли была она, то ли не была...
       Медунов умер полтора года назад. Не дожив до 85-летия четырех дней. Телевизор передавал эту новость так: умер первый коррупционер Советского Союза.
       Хоронить Медунова прилетел Кондратенко, тогдашний краснодарский губернатор. Батько Кондрат привез с собой человек семьдесят. Кубанцы похоронили Медунова за свой счет. И они же поминки организовали. Не было у Медунова, рассказывает Майстренко-младший, ни дачи, ни машины, ни цветного даже телевизора. Где деньги, Зин? Если бы были, в чем-то бы да проявились...
       Перед смертью Медунов уже не выходил из квартиры. И Майстренко-младший часто его проведывал. Однажды Сергей Федорович спросил Алексея Алексеевича: «У тебя есть словарь Даля или Ожегова? Принеси, пожалуйста». «Зачем?» — удивился А. А. «Хочу посмотреть, что слово «коррупционер» означает, — ответил С. Ф., — и понять, какими словами теперешних называть надо».
       Между прочим, всякий раз, когда они договаривались о встрече, Медунов говорил, смеясь: «Да, Леша, и не забудь захватить с собой банку огурцов».
       
       В войну у Майстренко умерла жена. Осталось четверо детей. Самому старшему — 10 лет.
       Было Алексею Исаевичу тридцать восемь лет. А женился он на девятнадцатилетней девушке. Она собрала по детдомам его сыновей. Любила их как своих. И родила Майстренко пятого сына — Алексея.
       Я видела ее только один-единственный раз. На похоронах Майстренко. Очень красивая женщина. О таких лицах говорят: веками рождались.
       Евдокия Федоровна отметила первую годовщину смерти мужа. Приехала в госпиталь. В тот, где умер Майстренко. Пожаловалась: «Почки болят». Врачи ничего не нашли. Абсолютно здорова.
       А она попросилась в майстренковскую палату. Легла на его кровать. И умерла.
       Говорят, он забрал ее с собой. А я думаю, она сама за ним пошла.
       
       После соревнований к манежу подъезжают автобусы. Отправляемся на кладбище. Подходим к двум могилам. Кладем алые гвоздики. «Мы так все одиннадцать лет этот день отмечаем», — говорит мне кто-то.
       Теперь они всегда будут неразлучны: Алексей Исаевич Майстренко (1904—1990) и Евдокия Федоровна Майстренко (1923—1991). Нет, никакие это не могилы. Это любовь и боль. В самом чистом их воплощении.
       
       Я спросила его однажды: «Что такое жизнь?» «Жизнь — это любовь», — сказал он.
       
       И все-таки иногда думаю: что я ангела из него делаю?
       Потом понимаю: а он и есть ангел. Но с мозолями. Любящий. Грешный. Страдающий.
       Потом сомневаюсь: бывают ли такие ангелы?
       А потом решаю: если нет —тем хуже для ангелов.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera