Сюжеты

НЕСТИ ЧУШЬ МОГУТ ТОЛЬКО СИЛЬНЫЕ ЛЮДИ

Этот материал вышел в № 25 от 09 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Говорят, есть проза женская, а есть настоящая. Я не феминистка, но почему-то в последнее время радостно внушаю всем, что есть все-таки еще и чисто мужская проза. Это я книжки Александра Покровского прочитала, точнее, попыталась прочитать....


       

  
       Говорят, есть проза женская, а есть настоящая. Я не феминистка, но почему-то в последнее время радостно внушаю всем, что есть все-таки еще и чисто мужская проза. Это я книжки Александра Покровского прочитала, точнее, попыталась прочитать.
       Яркость, конечно, захватывает, но в итоге — перелом всех моих самых лучших эстетических чувств. Да вы, наверное, и сами уже это почувствовали, даже если вам и не попадались его книги, а только наша газета. Он публикуется у нас постоянно. И с той же, кстати, регулярностью шатается в коридоре или баре редакции. То есть часто, хотя и живет в Санкт-Петербурге.
       Хочу вас успокоить: в разговорах он мягче, чем в книгах, старается выбирать выражения и часто даже делает серьезное лицо. Но если вовремя не вмешаться в процесс его устной речи, то получишь такой монолог, в ответ на который выразиться можно только в стиле самого Покровского. «Саша! — хочется сказать ему в таких случаях. — Саша! — хочется ему заметить. — А - лек— сандр!»
       Брать у него интервью? Что может быть смешнее такой идеи? С ним возможен только легкий треп. Но как-то вышло так, что вот эта наша болтовня в какие-то свободные, не специальные минуты на протяжении месяца вдруг показалась мне интереснее многих специальных интервью
       
       — Я бы на твоих книгах сделала пометку: «женщинам читать не рекомендуется». Потому что все они пронизаны спецификой чисто мужских, закрытых коллективов, да еще не на земле и даже не на воде, а под водой. То есть можно представить, как долгими подводными вечерами сидел в тоске зеленой будущий писатель Александр Покровский и веселил публику только что придуманными рассказами. А мне хоть и интересно, но тяжеловато дается такое чтение. То есть я, конечно, понимаю, что ты — непревзойденный мастер абсурда, но погружение в этот абсурд укачивает. Мутит.
       — Понимаешь, я же 20 лет был на флоте. Это свой мир, специальный, особый. Конечно, трудно человеку не из нашего мира не завязнуть в таком чтении.
       — А юмор вот такой специальный — он что, на флоте приобретается?
       — Нет, я думаю, юмор у меня был, а флот его, как гальку, отшлифовал. Там все шлифуется.
       — Ужасная, надо сказать, шлифовка.
       — Моя задача состояла в том, чтобы из ужасного сделать смешное. Я, мне кажется, справился. Все было еще ужаснее.
       — Ты все абсурдируешь, это смешно, но после смеха ужас все равно проступает, и, может быть, еще четче, чем если бы твоя интонация была не иронической, а трагической, к примеру.
       — Такое у меня после флота, особенно после десяти лет на подводной лодке, вращение мыслей. Я рисую картины. Кто-то скажет — чушь. Значит, я певец чуши. На большее не претендую.
       — Что-то мне подсказывает, что ты не останешься без материала для работы... Жизнь чушезируется...
       — А вся проблема в том, что мы не договорились о терминах и каждый лепит на одно конкретное слово что попало. Отсюда и ощущение полной чуши.
       — Что, например, мы лепим на слово «патриотизм»? Что будут лепить нашим детям на пять миллионов, специально выделенных из бюджета страны для всеобщего патриотического воспитания граждан?
       — Что такое патриотизм? Это любовь к Родине. Отлично. Что такое Родина? Я как-то приставал с этим вопросом ко всем подряд. Понял: как только произносишь это магическое слово «Родина», да еще и с большой буквы, люди становятся жутко серьезными или, наоборот, отшучиваются, как будто я спросил о чем-то не совсем приличном.
       — Неправда, все сегодня говорят о патриотизме.
       — Все кому не лень, да. Но слово «Родина» — это что-то глубоко личное, табу, это не произносится вслух. Поэтому давай отложим это слово и вернемся к патриотизму, зудит!
       
       Самыми большими патриотами считаю муравьев
       (монолог первый)
       — Они очень любят свой муравейник. Они себя от него не отделяют. Они не отделяют себя от любого из членов своего муравьиного сообщества. Даже от матки. Матка — это государство в идеальном своем воплощении. Оно управляет, налаживает муравьиную экономику, политику. Оно организует защиту и воспроизводство — зачатие, вынашивание, рождение, воспитание, продвижение, смерть, захоронение. Матка-государство имеет право на жизнь любого из членов сообщества — она его сделала, и любой из членов сообщества отдаст за нее жизнь. Это идеал, но представь себе, что муравьи узнали, что их матка имеет вклады в соседнем муравейнике?
       Катастрофа! Быть того не может. Матка честна по отношению к каждому муравью, потому что каждый муравей — всего лишь размазанное в пространстве муравейника продолжение матки. Вот она, мечта о социалистической Родине! И вот она, Родина (с большой буквы).
       То есть Родина — это живое существо, раздвинувшее себя на территорию. Или территория, которая вся 160 миллионов раз принадлежит разным существам, населяющим ее. Тронешь территорию — тронешь меня!
       Лев, охотящийся на своем участке, не отделяет себя от участка и от того пня, на котором он оставляет свою метку. И всякая тварь, ходящая по нему, автоматически становится тем же львом, вот почему он на нее охотится — всего лишь берет себя. Свое. А если лев распространит себя на всю страну? А если на всю Африку? А если будет сто, тысяча таких львов? Ты почему молчишь так удрученно?
       — Во-первых, я не могу вмешиваться в сплошной монолог. А во-вторых, я думаю о львиных мыслях.
       — Львиные мысли! О-о! Там каждый из них наделен своей собственной Африкой, от которой он себя не отделяет! А если найдется еще один лев, и он скажет: «Львы! Защитим нашу Африку!» Так вот, что такое Родина? Родина, как и Бог, — штука интимная (согласен). И она бы меня не волновала (в смысле соседнего интима), если б мне не говорили, что патриотизм надо воспитывать. А меня заставляют, меня пихают, мне говорят, выскажись или мы выскажемся за тебя и ты, безголосый, примешь наши определения, наши термины. И по этим терминам можно будет от тебя и избавиться...
       — А ты не можешь высказаться. Ну не можешь, и все тут.
       — Не получается. У муравьев получается, а у людей — нет. Нет честной матки? Человеческая матка вместо зачатия, вынашивания, деторождения, воспитания, образования, защиты, продвижения по службе, пенсии, захоронения вырастила себе щупальца, челюсти, рога, клыки и призывает все это принять, оправдать, под этим подписаться? Она выросла. Она требует жертв, ей кровь нужна. Она назовет все это «священным долгом,» «патриотизмом».
       — Уже называет. Вот как ты, кстати, думаешь: полковник Буданов — он патриот? Хотя лучше я спрошу иначе: о полковниках будановых, потому что копии всегда страшнее оригинала. Сам Буданов похож все-таки на человека, пусть и в очень страшном своем проявлении, но человека. А вот невидимые будановы, те, которые все это продолжают изо дня в день, из часа в час и не испытывают каких-то страшных сомнений и переживаний, они — патриоты?
       — Понимаешь, есть воины, а есть шакалы. И среди шакалов есть воины. Но когда вся армия вдруг катастрофически быстро превращается в шакалов — это страшно.
       — Не страшнее аплодисментов, которые раздаются здесь? И ведь не муравьи, не львы им рукоплещут. Или, как тут правильнее было бы выразиться, лапоплещут, да?
       — Наверное, чеченцы задели самые больные струны русского народа. Потому что началось все с кровной мести. С того, что чеченцы стали мстить не персонифицированно — всем русским. А теперь русские мстят всем чеченцам — не персонифицированно — и не могут остановиться.
       — Все чеченцы мстили всем русским?
       — Понимаешь, в Чечне да и вообще на Кавказе именно кровная месть всегда все уравновешивала, это был основной закон жизни. И пока он был персонифицирован, все было ничего...
       — Стоп, погоди, ты же сам говорил, что родом из Баку, верно? Что родился там, вырос, закончил высшее военно-морское училище. Я тоже бакинка, значит, мы с тобой с Кавказа. Скажи, ты когда-нибудь там видел примеры кровной мести? Хотя бы один?
       — Баку — это не пример, это очень цивилизованный город.
       — А Тбилиси? Ереван? Уверяю тебя, наверняка и город Грозный до того, как его разбомбили, не напоминал средневековье.
       — Я думаю, если люди не читают, то есть если они не читают пристрастно, не пытаются разобраться...
       — То есть не мыслят, не развиваются...
       — Да, когда они не развиваются — они деградируют.
       — Ты хочешь сказать, что средний чеченец не читает?
       — Конечно.
       — Я полагаю, что нет ни одного такого народа, о котором можно сказать вот так, что весь он скопом бескультурен. Я знаю чеченку, которая под бомбежками спасала книги Центральной грозненской библиотеки. Я читала материалы Эльвиры Горюхиной об учителе, который после первой войны ездил по всей Чечне и собирал детей, оставшихся без родителей и крова. И он, чеченец, не разделял детей по национальностям.
       — Есть, конечно, в каждом народе есть такие люди. Но главное — кто кого за кем ведет. Вот те пять процентов — смогут ли они повести?
       — Я никогда не думала об этом в процентном отношении. Я почему-то больше думала о чеченцах, как о новых евреях. В смысле «За городом! Понимаешь? За! Вне! Перешед вал!» — это я Цветаеву цитирую. У нее там дальше: «Жизнь — это место, где жить нельзя: Еврейский квартал... Ибо для каждого, кто не гад, Ев — рейский погром — жизнь». Сегодня легко определение «еврейский» поменять на чеченский погром. Который называется антитеррористической операцией. Или немного честнее — войной. Хотя в основном это есть погром (кстати, о терминах), в котором участвует не толпа, а армия по заданию государства. Но погром превращает в итоге армию в толпу.
       — Это бумеранг — теперь русские мстят всем чеченцам, не персонифицированно. На уровне десантного полка все решения, принятые высшими властями страны, становятся ужасом. И сделать ничего нельзя, ну как лава течет — что тут сделаешь.
       — Опять ты обобщаешь, не все русские мстят. Мстит армия, потому что ей обозначили задачу, назвав ее священным долгом.
       — Это не армия. Это что-то другое. Может, машина мукомольная. Муку же не очень жаль. Подумаешь, просыпалось чуть-чуть. А на мельницах все в муке. Так, может, у них мельница? У них все в муке! Они — где-то, оно — вон! Существует само по себе. По своим законам. Они — в своей трубе, оно — в своей.
       — Когда ты говоришь «оно», мне почему-то представляется чудовище.
       — Правильно, при соприкосновении вдруг становится ясно, что в соседней трубе обитают драконы. Они там давно живут. У них есть даже всякие обряды. Обряды посвящения в драконы. Не просто же так все там водку пьют. Ее пьют по обряду.
       — Какому обряду?
       — Это очень древний обряд — посвящение в «своего». Это необходимый обряд, существует целая система унижений — побои, глумление. Надо сделать своего. Никто этому не учил. Это в подкорке. Да, правильно: все уже было — гунны, даки, ирокезы, монголы, викинги... Они тоже были безжалостными убийцами, потому что выполняли «священный долг».
       — Но ведь хорошие — это, по сути, слова «священный долг».
       — Когда человеческий организм им обзаводится?
       
       Государство не принимает участия в зачатии
       (монолог второй)
       — Не принимает же? Это мое глубокое убеждение, а если кто-то хочет мне возразить или имеет примеры, приличествующие моменту, то я готов выслушать. Но может, «долг священный» (я тут долго думал) передается матерью, как стафилококк или другая зараза? Может, в чем-то виноваты родители или их родители? Или родители их родителей, Адам с Евой? Когда? Мне хочется знать: когда? Мне говорят: вот, пока вы спокойно спали, жили, росли, учились, некоторые охраняли ваш сон. А их сон охраняли другие, и их — еще одни, и так до тех, кто в битве при Калке пытался Чингисхану показать кузькину мать. Я понимаю. Порочный круг. Но есть же периоды? Законченные циклы? Иначе — жуткое нагромождение различных долгов: гунны — нам, мы — гуннам. А можно каким-то образом научиться ставить точки? Вот я за точки, я против запятых, однородных членов предложения. Мне говорят: но вы же сами 20 лет отдали флоту, неужели вы не понимаете, что теперь должны защитить вас?
       Действительно, я отдал. 20 лет. Да, я ветеран холодной войны, которую, кстати, считаю самой лучшей из войн, потому что в ней соревнование было, а крови великой попусту никто не лил. Были аварии, были жертвы, но не было такого, что прилетело, покрошило всех подряд, кого ни попадя... И если скажут, выбирай, я скажу: лучше холодная, чем вот эта, с «долгом», превращающим людей в драконов.
       ...Конечно, можно было бы его перебить очередным вопросом, но в одной из своих книг он написал:» Может быть, если я не буду болтать, то я не смогу находиться с вами на одной планете»...
       Пусть живет...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera