Сюжеты

НЕСТИ ЧУШЬ МОГУТ ТОЛЬКО СИЛЬНЫЕ ЛЮДИ

Этот материал вышел в № 25 от 09 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Говорят, есть проза женская, а есть настоящая. Я не феминистка, но почему-то в последнее время радостно внушаю всем, что есть все-таки еще и чисто мужская проза. Это я книжки Александра Покровского прочитала, точнее, попыталась прочитать....


       

  
       Говорят, есть проза женская, а есть настоящая. Я не феминистка, но почему-то в последнее время радостно внушаю всем, что есть все-таки еще и чисто мужская проза. Это я книжки Александра Покровского прочитала, точнее, попыталась прочитать.
       Яркость, конечно, захватывает, но в итоге — перелом всех моих самых лучших эстетических чувств. Да вы, наверное, и сами уже это почувствовали, даже если вам и не попадались его книги, а только наша газета. Он публикуется у нас постоянно. И с той же, кстати, регулярностью шатается в коридоре или баре редакции. То есть часто, хотя и живет в Санкт-Петербурге.
       Хочу вас успокоить: в разговорах он мягче, чем в книгах, старается выбирать выражения и часто даже делает серьезное лицо. Но если вовремя не вмешаться в процесс его устной речи, то получишь такой монолог, в ответ на который выразиться можно только в стиле самого Покровского. «Саша! — хочется сказать ему в таких случаях. — Саша! — хочется ему заметить. — А - лек— сандр!»
       Брать у него интервью? Что может быть смешнее такой идеи? С ним возможен только легкий треп. Но как-то вышло так, что вот эта наша болтовня в какие-то свободные, не специальные минуты на протяжении месяца вдруг показалась мне интереснее многих специальных интервью
       
       — Я бы на твоих книгах сделала пометку: «женщинам читать не рекомендуется». Потому что все они пронизаны спецификой чисто мужских, закрытых коллективов, да еще не на земле и даже не на воде, а под водой. То есть можно представить, как долгими подводными вечерами сидел в тоске зеленой будущий писатель Александр Покровский и веселил публику только что придуманными рассказами. А мне хоть и интересно, но тяжеловато дается такое чтение. То есть я, конечно, понимаю, что ты — непревзойденный мастер абсурда, но погружение в этот абсурд укачивает. Мутит.
       — Понимаешь, я же 20 лет был на флоте. Это свой мир, специальный, особый. Конечно, трудно человеку не из нашего мира не завязнуть в таком чтении.
       — А юмор вот такой специальный — он что, на флоте приобретается?
       — Нет, я думаю, юмор у меня был, а флот его, как гальку, отшлифовал. Там все шлифуется.
       — Ужасная, надо сказать, шлифовка.
       — Моя задача состояла в том, чтобы из ужасного сделать смешное. Я, мне кажется, справился. Все было еще ужаснее.
       — Ты все абсурдируешь, это смешно, но после смеха ужас все равно проступает, и, может быть, еще четче, чем если бы твоя интонация была не иронической, а трагической, к примеру.
       — Такое у меня после флота, особенно после десяти лет на подводной лодке, вращение мыслей. Я рисую картины. Кто-то скажет — чушь. Значит, я певец чуши. На большее не претендую.
       — Что-то мне подсказывает, что ты не останешься без материала для работы... Жизнь чушезируется...
       — А вся проблема в том, что мы не договорились о терминах и каждый лепит на одно конкретное слово что попало. Отсюда и ощущение полной чуши.
       — Что, например, мы лепим на слово «патриотизм»? Что будут лепить нашим детям на пять миллионов, специально выделенных из бюджета страны для всеобщего патриотического воспитания граждан?
       — Что такое патриотизм? Это любовь к Родине. Отлично. Что такое Родина? Я как-то приставал с этим вопросом ко всем подряд. Понял: как только произносишь это магическое слово «Родина», да еще и с большой буквы, люди становятся жутко серьезными или, наоборот, отшучиваются, как будто я спросил о чем-то не совсем приличном.
       — Неправда, все сегодня говорят о патриотизме.
       — Все кому не лень, да. Но слово «Родина» — это что-то глубоко личное, табу, это не произносится вслух. Поэтому давай отложим это слово и вернемся к патриотизму, зудит!
       
       Самыми большими патриотами считаю муравьев
       (монолог первый)
       — Они очень любят свой муравейник. Они себя от него не отделяют. Они не отделяют себя от любого из членов своего муравьиного сообщества. Даже от матки. Матка — это государство в идеальном своем воплощении. Оно управляет, налаживает муравьиную экономику, политику. Оно организует защиту и воспроизводство — зачатие, вынашивание, рождение, воспитание, продвижение, смерть, захоронение. Матка-государство имеет право на жизнь любого из членов сообщества — она его сделала, и любой из членов сообщества отдаст за нее жизнь. Это идеал, но представь себе, что муравьи узнали, что их матка имеет вклады в соседнем муравейнике?
       Катастрофа! Быть того не может. Матка честна по отношению к каждому муравью, потому что каждый муравей — всего лишь размазанное в пространстве муравейника продолжение матки. Вот она, мечта о социалистической Родине! И вот она, Родина (с большой буквы).
       То есть Родина — это живое существо, раздвинувшее себя на территорию. Или территория, которая вся 160 миллионов раз принадлежит разным существам, населяющим ее. Тронешь территорию — тронешь меня!
       Лев, охотящийся на своем участке, не отделяет себя от участка и от того пня, на котором он оставляет свою метку. И всякая тварь, ходящая по нему, автоматически становится тем же львом, вот почему он на нее охотится — всего лишь берет себя. Свое. А если лев распространит себя на всю страну? А если на всю Африку? А если будет сто, тысяча таких львов? Ты почему молчишь так удрученно?
       — Во-первых, я не могу вмешиваться в сплошной монолог. А во-вторых, я думаю о львиных мыслях.
       — Львиные мысли! О-о! Там каждый из них наделен своей собственной Африкой, от которой он себя не отделяет! А если найдется еще один лев, и он скажет: «Львы! Защитим нашу Африку!» Так вот, что такое Родина? Родина, как и Бог, — штука интимная (согласен). И она бы меня не волновала (в смысле соседнего интима), если б мне не говорили, что патриотизм надо воспитывать. А меня заставляют, меня пихают, мне говорят, выскажись или мы выскажемся за тебя и ты, безголосый, примешь наши определения, наши термины. И по этим терминам можно будет от тебя и избавиться...
       — А ты не можешь высказаться. Ну не можешь, и все тут.
       — Не получается. У муравьев получается, а у людей — нет. Нет честной матки? Человеческая матка вместо зачатия, вынашивания, деторождения, воспитания, образования, защиты, продвижения по службе, пенсии, захоронения вырастила себе щупальца, челюсти, рога, клыки и призывает все это принять, оправдать, под этим подписаться? Она выросла. Она требует жертв, ей кровь нужна. Она назовет все это «священным долгом,» «патриотизмом».
       — Уже называет. Вот как ты, кстати, думаешь: полковник Буданов — он патриот? Хотя лучше я спрошу иначе: о полковниках будановых, потому что копии всегда страшнее оригинала. Сам Буданов похож все-таки на человека, пусть и в очень страшном своем проявлении, но человека. А вот невидимые будановы, те, которые все это продолжают изо дня в день, из часа в час и не испытывают каких-то страшных сомнений и переживаний, они — патриоты?
       — Понимаешь, есть воины, а есть шакалы. И среди шакалов есть воины. Но когда вся армия вдруг катастрофически быстро превращается в шакалов — это страшно.
       — Не страшнее аплодисментов, которые раздаются здесь? И ведь не муравьи, не львы им рукоплещут. Или, как тут правильнее было бы выразиться, лапоплещут, да?
       — Наверное, чеченцы задели самые больные струны русского народа. Потому что началось все с кровной мести. С того, что чеченцы стали мстить не персонифицированно — всем русским. А теперь русские мстят всем чеченцам — не персонифицированно — и не могут остановиться.
       — Все чеченцы мстили всем русским?
       — Понимаешь, в Чечне да и вообще на Кавказе именно кровная месть всегда все уравновешивала, это был основной закон жизни. И пока он был персонифицирован, все было ничего...
       — Стоп, погоди, ты же сам говорил, что родом из Баку, верно? Что родился там, вырос, закончил высшее военно-морское училище. Я тоже бакинка, значит, мы с тобой с Кавказа. Скажи, ты когда-нибудь там видел примеры кровной мести? Хотя бы один?
       — Баку — это не пример, это очень цивилизованный город.
       — А Тбилиси? Ереван? Уверяю тебя, наверняка и город Грозный до того, как его разбомбили, не напоминал средневековье.
       — Я думаю, если люди не читают, то есть если они не читают пристрастно, не пытаются разобраться...
       — То есть не мыслят, не развиваются...
       — Да, когда они не развиваются — они деградируют.
       — Ты хочешь сказать, что средний чеченец не читает?
       — Конечно.
       — Я полагаю, что нет ни одного такого народа, о котором можно сказать вот так, что весь он скопом бескультурен. Я знаю чеченку, которая под бомбежками спасала книги Центральной грозненской библиотеки. Я читала материалы Эльвиры Горюхиной об учителе, который после первой войны ездил по всей Чечне и собирал детей, оставшихся без родителей и крова. И он, чеченец, не разделял детей по национальностям.
       — Есть, конечно, в каждом народе есть такие люди. Но главное — кто кого за кем ведет. Вот те пять процентов — смогут ли они повести?
       — Я никогда не думала об этом в процентном отношении. Я почему-то больше думала о чеченцах, как о новых евреях. В смысле «За городом! Понимаешь? За! Вне! Перешед вал!» — это я Цветаеву цитирую. У нее там дальше: «Жизнь — это место, где жить нельзя: Еврейский квартал... Ибо для каждого, кто не гад, Ев — рейский погром — жизнь». Сегодня легко определение «еврейский» поменять на чеченский погром. Который называется антитеррористической операцией. Или немного честнее — войной. Хотя в основном это есть погром (кстати, о терминах), в котором участвует не толпа, а армия по заданию государства. Но погром превращает в итоге армию в толпу.
       — Это бумеранг — теперь русские мстят всем чеченцам, не персонифицированно. На уровне десантного полка все решения, принятые высшими властями страны, становятся ужасом. И сделать ничего нельзя, ну как лава течет — что тут сделаешь.
       — Опять ты обобщаешь, не все русские мстят. Мстит армия, потому что ей обозначили задачу, назвав ее священным долгом.
       — Это не армия. Это что-то другое. Может, машина мукомольная. Муку же не очень жаль. Подумаешь, просыпалось чуть-чуть. А на мельницах все в муке. Так, может, у них мельница? У них все в муке! Они — где-то, оно — вон! Существует само по себе. По своим законам. Они — в своей трубе, оно — в своей.
       — Когда ты говоришь «оно», мне почему-то представляется чудовище.
       — Правильно, при соприкосновении вдруг становится ясно, что в соседней трубе обитают драконы. Они там давно живут. У них есть даже всякие обряды. Обряды посвящения в драконы. Не просто же так все там водку пьют. Ее пьют по обряду.
       — Какому обряду?
       — Это очень древний обряд — посвящение в «своего». Это необходимый обряд, существует целая система унижений — побои, глумление. Надо сделать своего. Никто этому не учил. Это в подкорке. Да, правильно: все уже было — гунны, даки, ирокезы, монголы, викинги... Они тоже были безжалостными убийцами, потому что выполняли «священный долг».
       — Но ведь хорошие — это, по сути, слова «священный долг».
       — Когда человеческий организм им обзаводится?
       
       Государство не принимает участия в зачатии
       (монолог второй)
       — Не принимает же? Это мое глубокое убеждение, а если кто-то хочет мне возразить или имеет примеры, приличествующие моменту, то я готов выслушать. Но может, «долг священный» (я тут долго думал) передается матерью, как стафилококк или другая зараза? Может, в чем-то виноваты родители или их родители? Или родители их родителей, Адам с Евой? Когда? Мне хочется знать: когда? Мне говорят: вот, пока вы спокойно спали, жили, росли, учились, некоторые охраняли ваш сон. А их сон охраняли другие, и их — еще одни, и так до тех, кто в битве при Калке пытался Чингисхану показать кузькину мать. Я понимаю. Порочный круг. Но есть же периоды? Законченные циклы? Иначе — жуткое нагромождение различных долгов: гунны — нам, мы — гуннам. А можно каким-то образом научиться ставить точки? Вот я за точки, я против запятых, однородных членов предложения. Мне говорят: но вы же сами 20 лет отдали флоту, неужели вы не понимаете, что теперь должны защитить вас?
       Действительно, я отдал. 20 лет. Да, я ветеран холодной войны, которую, кстати, считаю самой лучшей из войн, потому что в ней соревнование было, а крови великой попусту никто не лил. Были аварии, были жертвы, но не было такого, что прилетело, покрошило всех подряд, кого ни попадя... И если скажут, выбирай, я скажу: лучше холодная, чем вот эта, с «долгом», превращающим людей в драконов.
       ...Конечно, можно было бы его перебить очередным вопросом, но в одной из своих книг он написал:» Может быть, если я не буду болтать, то я не смогу находиться с вами на одной планете»...
       Пусть живет...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera