Сюжеты

ИГРА, КОТОРАЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ…

Этот материал вышел в № 25 от 09 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ИГРА, КОТОРАЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ… Адабашьян отправился в XIX век в компании с Борисом Акуниным и французским режиссером Лораном Все произошло почти что на моих глазах. На белокафельной кухне, мешая сигаретный дым с солнечными лучами, Александр...


ИГРА, КОТОРАЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ…
Адабашьян отправился в XIX век в компании с Борисом Акуниным и французским режиссером Лораном
       

  
       Все произошло почти что на моих глазах. На белокафельной кухне, мешая сигаретный дым с солнечными лучами, Александр Адабашьян сказал: «Как только вы тогда ушли, мне позвонили с ОРТ и предложили экранизировать Акунина для 1-го канала. Вы читали? Интересные книжки... я согласился». «Тогда» означало наше с Адабашьяном интервью накануне его юбилея. «Тогда» он отказывался от звания режиссера — не тот склад души — и, кажется, не думал возвращаться в эту профессию. Он только что закончил сценарий «Фотографа» — чилийский фильм, режиссер Себастьян Аларкон — и уже принялся за сценарий французского телефильма «Домби и сын».
       О фильмах, только что начатых, невозможно судить. Но Александру Адабашьяну, похоже, удастся избежать постмодернистских уловок, отсылок и обилия цитат, как единственной ценности произведения. И в Диккенсе, и в Акунине-Фандорине его интересуют характеры — категория вневременная. Кино, на них основанное, надо надеяться, тоже окажется вне времени и государственных границ. И никакие игры ума не заменят нам игры подстегнутого воображения...
       
       — Вы сами выбрали роман для экранизации?
       — Борис Акунин и ОРТ хотели, чтобы главного героя играл Олег Меньшиков. В этом случае больше подходили «Статский советник» и «Смерть Ахиллеса». Но там мне не нравился образ Фандорина — этакий Шерлок Холмс: пришел, посмотрел, заметил листочек, ни слова не сказал, а потом рассказывает, как он по одному листочку ловко все раскрутил. И в первом, и в последнем эпизоде Фандорин одинаков. В «Азазеле» герой в развитии. Вначале — 20-летний мальчишка, который пришел в сыскное управление (папенька застрелился, денег нет, надо работать). Но у него есть энергия, характер, он от природы везуч и настырен. Плюс к этому — аффектированные даже для XIX века представления о чести, которая для него такое же неотъемлемое свойство, как осязание, обоняние, вкус. Это сейчас кажется, что все люди позапрошлого века походили на Фандорина, а их было очень мало, тоненький слой...
       — Образ Фандорина показался мне внутренне противоречивым...
       — И это самое интересное, потому что он, говоря боксерским языком, всегда «работает вторым номером». В сценах — с Амалией, Бриллингом — он ведомый. Но именно его поступки движут сюжет. Образ Фандорина — одна из самых сложных для актера задач, ведь герой должен существовать в оценках и реакциях.
       — Так кто же будет играть Фандорина?
       — Сейчас актеры почти уже все известны. Фандорин — Илья Носков, питерский парень, только что окончил училище и играет в Александринке; Бриллинг — Сергей Безруков, леди Эстер — Марина Неелова, Амалия — Лариса Меньшова, Лиза — Марина Александрова, студентка Щукинского училища, Басилашвили — генерал-адъютант Мизинов, Эва Шикульска — немка Пфуль. Еще будут Феликс Антипов с Таганки, Нифонтов и Кирилл Пирогов в роли Ахтырцева. Оператор — Павел Лебешев. Снимаем в Москве и Чехии — Лондон мы перенесли в Рулеттенбург. Художница — Вера Концова, это ее первая картина...
       — Много дебютантов...
       — Этого мне и хотелось. Я преподаю на высших режиссерских курсах, мы все время говорим: надо помогать молодым, а как доходит до дела, команда набирается из старой обоймы. Молодые прозябают в рекламах. А у них — фонтан идей. Художница, например, понравилась мне бешеным энтузиазмом, завиральными предложениями. Она придумала, как снимать красивые фасады домов. Вверх камера подняться не может — провода, но можно набрызгать огромную лужу и снять отражение фасада. Кроме того, ведь можно снимать и отражения в окнах, витринах, это производственно и придает фильму элемент фантасмагории.
       — В одном из интервью Акунин признался, что «ему интересно, как интеллектуальный режиссер разыграет его бульварный роман»...
       — Как и всякая беллетристика, «Азазель» построен на крепком сюжете — криминальной истории. Точно так же, как на криминальной истории построено «Преступление и наказание», да и в «Братьях Карамазовых» тоже идет следствие. Но это первый слой. Второй слой — сюжет. В «Азазеле» есть две части. До появления Бриллинга — плюшево-пыльно-замоскворецко-кувшинно-рылая Москва, примерно 1840-е годы, эта Москва ближе к Гоголю, чем к Достоевскому. Грушин, полицейский пристав, для них смерть Кокорина — дело ясное: студентик решил пощекотать нервы. А образ Фандорина для меня — это образ домашнего породистого, но потерявшегося щенка. Доверчивый, ко всем подходит, носом тычется. И всех раздражает своей энергией. Вплоть до появления Бриллинга он в ритмическом диссонансе со всеми. С дворником он — один, с Грушиным — другой, с Зуровым — третий. Но появляется Бриллинг — блистательный человек ХХ века, научный прогресс, телефон, телеграф, обаятельный, быстрый, ловкий. Для Фандорина он — идеальная модель. И когда Фандорин приезжает в Рулеттенбург, он подражает Бриллингу в манере поведения, прическе, одежде. Мне интересно этот второй пласт увидеть в костюмах, в том, как изменятся лица героев, энергия их поведения... И только в финале, когда после взрыва Фандорин бредет по бульвару, вокруг вновь покойная жизнь...
       Наконец, третий слой — герои, дальние родственники персонажей романов XIX века. В Амалии проступает Настасья Филипповна, в Пыжове — Порфирий, в Зурове — Долохов и Толстой-американец. В фильме будут всякие литературные игры. В сцене у Амалии будут слышаться отголоски сцены у Настасьи Филипповны и в то же время вечер у Зинаиды из тургеневской «Первой любви». В салоне будет гореть камин, на решетке которого висят обуглившаяся веревочка и бумага, в нее деньги были завернуты. Или в кабинете Зурова — выбитые рамы, а рядом валяется пустая бутылка из-под рома. Если зритель заметит эти моменты — хорошо, нет — так нет.
       — Тогда зачем этот театр?
       — Для себя, для самочувствия. Строители Средневековья покрывали резьбой даже те части зданий, которые не были видны глазу. А мы в «Родне» вместе с Юрой Богатыревым раздумывали, что может носить в карманах его герой — Стасик? И положили резиновый кошелек для мелочи, ручной эспандер и в пластмассовом пакетике — пропуск на работу и проездной билет. А в «Механическом пианино» Войницев-Богатырев читал по книге: «Россия — это огромная равнина, по которой носится лихой человек». Книга — вся в закладках, на которых было по-настоящему написано: «Как это верно!», «Я тоже так думал», «Обязательно показать Софье». Во всех случаях надо получать удовольствие от процесса, который, на мой взгляд, важнее, чем результат...
       — Говорят, Акунин ждет от вас нового слова в сериальном жанре?
       — Звучит пугающе. Взять, к примеру, вестерн — Америка, которой никогда не было. Ковбой означает «коровий мальчик». Вы видели в вестерне хотя бы одну корову? Ковбои были кургузенькие, низколобые латиноамериканцы-пастухи, причем из таких стран, как Перу, Боливия. А в кино они мутировали в благородных красавцев, увешанных оружием и занятых восстановлением порядка, справедливости... Выдуманный мир стал для зрителя более чем реальным. Думаю, примерно того же ждал от меня и Акунин — выдуманного XIX века. Но вероятно, это не получится. В вестернах и ситуации придуманные, а в «Азазеле» сюжет развивается в русле времени, хорошо известном нам по литературе, и сочинить что-то принципиально новое трудно.
       — Кстати, о XIX веке. В «Азазеле» точно описаны московские улочки, дома. Вы думаете снимать натуру?
       — Многое приходится менять. В Александровском саду уже не снять — там церетелиевские зверюшки и Манеж. Первую сцену, наверное, будем снимать на Новодевичьем — стена там настоящая, московская. Крутицкое подворье — место, ассоциируемое с Москвой. Остальное — клочками. Сейчас ищем, где будет лавка Кукина (в романе она — на Яузе), где можно снять Кузнецкий мост позапрошлого века, с разномастными домиками, витринами, рекламами. Будут и павильоны в большом количестве: интерьеры, фрагменты экстерьера, выстроим улицу, вид из окна. Пока процесс представляется забавным.
       — За всеми этими заботами вы временно отставили «Домби и сына»?
       — Это более долгосрочный проект. С режиссером Жаун Лораном мы разработали поэпизодный план, и хотелось бы сесть за диалоги. Французы предпочитают долго готовиться и быстро снимать. Наши — очень быстро снимать и по возможности вообще не готовиться. У нас отсчет идет от крайней точки: продюсеры по опыту знают, что творцы будут просить время на размышление, но если им урезать срок, то они все равно уложатся. А денег будет потрачено меньше. «Азазель» должен выйти в октябре, значит, снимать начнем в середине мая. Сроки аховые: на монтаж, озвучивание, шумы, музыку, перезапись — два месяца. У Лорана мы тщательно пишем сценарий, потом его изучат под лупой, по сценарию составят смету, а не просто чохом — вот вам сумма, уложитесь. И только после этого будут подбирать артистов и решать вопрос: когда снимаем картину, когда она выходит на экран.
       — Чем французского режиссера привлек Диккенс? И чем заинтересовала эта работа вас?
       — Думаю, в «Домби и сыне» его интересовало то же, что и в русской литературе (Лоран потрясающе знает Лескова, Григоровича, Бунина, не говоря уже о Чехове и Толстом), — характеры. У Расина, Корнеля герои говорят текстами — огромными александрийскими периодами, совершенно сегодня неперевариваемыми. Кто близок Диккенсу — Бальзак, Гюго? Но и у них нет яркости образов. А у Диккенса что ни персонаж — фонтан. Мисс Чикс, майор Бегсток, Сьюзен — никто из них не обойден фантазией и наблюдательностью автора. Лорана привлекает возможность покопаться в характерах, сделать картину, населенную, как зоологический сад, где все порхает, ползает, лазает, ныряет, где будут разные биологические виды.
       Особенность работы над «Домби и сыном» для меня еще и в том, что я всегда считал эту историю чрезвычайно английской: и Домби, и Флоренс, и их окружение, и даже улица, на которой они живут, романтизм диккенсовский... А Лоран переносит действие во Францию, так что Домби зовут Домбуа, и нам предстоит найти французский эквивалент англичанству. Другая принципиальная вещь — мы оставили большую толику авторского текста, во-первых, потому что текст замечательный, во-вторых, это позволяет видеть ситуацию глазами второстепенных персонажей (а кроме Домби и его дочери, все герои — второго плана) и комментировать ее. Получается стереоскопическая картинка. Я в кино такого хода еще не пробовал, и мне любопытно находить в работе что-то новое.
       — Насколько явно ощущается, что в случае с Диккенсом вы интерпретируете подлинный текст XIX века, а «Азазель» — это стилизация? И как это отражается на работе?
       — Разница в другом. В «Азазеле» я интерпретирую сценарий, «Домби» пишу для конкретного режиссера. По идее, у нас с Лораном все должно быть наоборот: он бы должен был быть советским режиссером, а я — французом. Ему, например, очень нравится пьеса «Дядя Ваня», но сцену, где дядя Ваня орет на Серебрякова и сам накручивает себя, чтобы оправдать выстрел, Лоран понимает буквально... Он очень скрупулезен, точен, я предлагаю ему острые повороты сцен — они его пугают. Он хочет помягче, чтобы сцена была ясна уже при чтении, чтобы текст был адекватен изображению, что совсем во французской традиции.
       — Наверное, приятно будет оказаться на съемочной площадке «Азазеля», где все родное...
       — Французы другие, не хуже, не лучше, просто там родиться надо. Сближение культур происходит, но это — сближение верхушек, а не корней. Для иностранных актеров фильм — серьезная работа, им все надо объяснять, долго, логично, конструктивно. А здесь — Паша Лебешев, Наташа Иванова, художница по костюмам, Галя Королева, гример, — они что-то пробуют, ловят мысль на лету. Я стараюсь, чтобы моя команда получала удовольствие от съемок, чтобы процесс шел легко. Кино — это все-таки игра.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera