Сюжеты

НА КЛАДБИЩЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ДВА МИРА. ЭТОТ И ТОТ

Этот материал вышел в № 26 от 12 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Храните своих мертвых. А не хороните Кто же из древних сказал, что народ познается по кладбищам? Кто из наших современников первым буквально истолковал библейское «пусть мертвые хоронят своих мертвецов»? Я иду к своим мертвым Здесь. Я так...


Храните своих мертвых. А не хороните
       

  
       Кто же из древних сказал, что народ познается по кладбищам? Кто из наших современников первым буквально истолковал библейское «пусть мертвые хоронят своих мертвецов»?
       Я иду к своим мертвым Здесь. Я так не хочу идти. Накануне я уговариваю себя, говорю себе, что надо, что подло, что память, — чего только я не говорю себе накануне. Утром я всячески оттягиваю время, в глубине себя мечтая, чтобы что-нибудь помешало мне пойти на кладбище. Но вот и час дня, дольше тянуть нельзя. И я беру тот рюкзак, в котором — бидон для воды, старый веник, саперная лопатка, жесткие тряпки.
       Я натягиваю старые джинсы и куртку, взваливаю рюкзак на плечо и бреду на рыночную площадь, с которой ходят автобусы. Раннее весеннее солнце уже жарит через стекло, двадцать минут, сорок минут, остановка «Фабрика», я приехала, и теперь мне придется идти еще полчаса, потому что возле кладбища автобусы давно не останавливаются.
       Словно и не весна, словно и не было еще солнца, которое в городе уже сушит асфальт добела. Здесь — лужи, грязь и старые снежные сугробы, покрытые коричневой коркой (я еще не знаю, как буду благодарить эти сугробы через час). Мне нужно набрать воды, я иду к ржавой колонке... но колонки нет. Оказывается, месяц назад где-то там прорвало трубы и воды здесь больше не будет никогда. На Пасху, правда, обещают привезти машину с водой, но мне от этого не легче.
       Я вообще ненавижу кладбищенскую Пасху. Дети прыгают через могилы, наступают на свежую землю, обрывают бумажные цветы с венков, поют, прячутся за памятниками и громко читают все эти мучительные «дорогому Алешеньке от мамы и папы», «милая мамочка, скорбим, помним, любим». Взрослые занимаются «уборкой территории»: сбрасывают мусор на другие могилы, красят решетки серебрянкой и — готовят стол, ради чего, собственно, и приехали (по-моему, любое перемещение в пространстве наш человек способен совершить, только предчувствуя скорую жрачку: в поезде первым делом — глодать «куру» и лупить яйца, на кладбище — давиться картошкой. «Где стол был яств — там гроб стоит», только наоборот.
       Набегавшиеся дети набивают рты, взрослые хряпают водочки типа за «упокой», солидно перекуривают, после чего снимаются с места, осыпая окрестные могилы яичной скорлупой и окурками, и с чувством выполненного долга отбывают в обратный путь, рассуждая, что «Маринке пора куртку покупать», «надо на рынок заехать, борщ сварю», «хороший человек была бабка Анисья»...
       И вот я петляю между железных оград по тропкам, которые приведут меня на кладбищенскую опушку, где стынут в мерзлой земле мои мертвые. Интересно, почему нельзя выстелить плитками эти дорожки, хотя бы впечатав их прямо в жидкую грязь?.. Мои ботинки и джинсы проваливаются в отвратительное жирное месиво, глину, землю, я по щиколотку облеплена старыми листьями и хвоей, пробираться между могил все труднее, без всякого плана их ставят буквально друг на друга, я изгибаюсь, скольжу, спотыкаюсь, рву рукав куртки о ржавую ограду...
       В моей душе нет умиротворения и уважения, в моей душе только гнев и брезгливость. По пути я читаю надписи, отмечаю оскверненные могилы, облезлые звездочки и кресты...
       Цыганские могилы. «Ваня», «Николай», «Рада», «Наталья». Золоченые бюсты, мрамор, гранит. Беседки, увитые плющом и виноградом. И... огромный замок на дверке, ведущей в эту кладбищенскую усадьбу, иначе бомжи обживут ее, сделают домом. В праздники цыгане приезжают на «Мерседесах» и проводят здесь целый день. Этакий дачный пикник, музыка, запах шашлыков плывет над могилами, протяжные голоса отдаются эхом: «Ма-а-а-аша, Ми-и-и-иша, кому сказала, сюда!!!»...
       Не цыганские могилы. Вырванные с мясом таблички, сбитые барельефы, сколотые буквы... Камни просыпались на поддельную гранитную облицовку. Кто ты, седой человек с веселыми глазами, немного похожий на Эйнштейна, но отныне — безымянный?.. Какой ты была, двухлетняя Катюша? Твоего портрета нет больше... Какие слова оставили близкие чете — ровеснице века, очертания сорванных букв смылись, смазались дождем и снегом?.. Кто же это орудовал здесь молотком и долотом да еще и пыхтел, поди, себе под нос: «Эк, б...дь, крепко прикрутили»? Кто в «пунктах приема» брал в руки таблички, осколки портретов и буквы, вертел, взвешивал и отмеривал деньги за последний след людей, которых больше нет и никогда не будет?
       Я сейчас хочу, чтобы их не было, чтобы им отрубали руки, чтобы их казнили прилюдно. Тех, кто сорвал барельеф с могилы моего отца, а ведь то был памятник сразу двум людям — отцу и его другу-скульптору, которого тоже уже нет...
       Я несу сегодня цветы, мимозу, и сейчас мне придется ее испортить, унизить. Впервые я столкнулась с этим на похоронах: хотела положить цветы на могилу, но тетя остановила меня. «Подожди, поломать надо, ну вот так»,— ее руки быстро и мелко, как вермишель, изломали стебли гвоздик до самых лепестков. Головки цветов усыпали могилу, а я устыдилась, что не знаю обычая. Меж тем суть «обычая» буднично объясняется: чтобы спорые кладбищенские бабки и дедки не утащили цветы с могилы и не продали тут же, у входа, или на цветочном базаре в городе.
       Почему на них не действуют наши приметы и поверья? Почему они не боятся? Почему им не страшно жить?..
       В Польше я чуть не купила чудесные свечи. Тисненые стеклянные вазочки с блестящими крышками и подвесными кольцами, доверху наполненные ярким цветным воском. Но продавец объяснил, что это — кладбищенские свечи. Потом, попав на польское кладбище, я и вправду увидела эти разноцветные бочоночки на мраморных плитах или покачивающимися на склоненных над могилами ветках рябины. А в воздухе плыл нежный, странный, одновременно пугающий и умиротворяющий перезвон серебряных колокольчиков, которые тоже есть почти на каждой могиле, и утренний туман стелился низко над землей... А потом я вернулась домой. И увидела польские свечи в универмаге, в отделе всяческих интерьерных причиндалов. В скольких же счастливых и вполне ЖИВЫХ домах излучают погребальный свет кладбищенские свечи!..
       Но моя боль — впереди. Я не могу найти своих мертвых! Я правильно пришла, нигде не сбилась, сделала нужное число поворотов, я узнаю окрестности, я встречаюсь глазами с портретами соседей моих мертвых, но где же «наша» могила?! Огромная свалка, сухие ветки, остатки венков, куча выше меня...
       И тут я понимаю, что половина свалки — на месте нашей могилы. Потому что когда-то мы отказались от традиционной решетки, оградив каменную площадку лишь невысоким бортиком. Я безуспешно бьюсь со свалкой, саперная лопатка скользит по грязным плиткам, веник цепляется за длинные побеги сорняков, которые с такой страшной скоростью растут в этой земле.
       Сухая тряпка касается лиц моих мертвых, но только размазывает по ним муть старых дождевых потеков. Простите меня, простите меня...
       Здесь нет скамейки, и я присаживаюсь курить на пыльную лавку соседней могилы. Я слушаю гудки поездов, вдыхаю запах горящего мусора и смотрю в глаза неслышно подбежавшей кладбищенской собаке. «Ну что?» — спрашиваю я ее и содрогаюсь от неестественности звука собственного голоса. Нет. Я не могу здесь думать, не могу вспоминать, я ухожу, не оглядываясь, с постыдным чувством облегчения.
       На центральной аллее я мою в луже обувь и пытаюсь оттереть джинсы, но только размазываю грязь. Громко ругаясь, с ощущением «трын-трава», я по колено влезаю в ближайший застывший сугроб, надеясь — не прах отряхнуть, но хотя бы грязь.
       Смеркается, полчаса — к автобусу, от фабричного магазина пахнет хлебом, от заправки — бензином, рюкзак трет плечо, струйка пота по позвоночнику, простите меня, мои мертвые.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera