Сюжеты

НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ

Этот материал вышел в № 27 от 16 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Полностью роман «Посланник» выходит в издательском центре «Деловой экспресс» и в ближайшее время поступит в книжные магазины НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ Глава из романа «Посланник» — о телевидении и Боге По съемочной площадке бегал...


       Полностью роман «Посланник» выходит в издательском центре «Деловой экспресс» и в ближайшее время поступит в книжные магазины
       
НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ
Глава из романа «Посланник» — о телевидении и Боге
       

   
       По съемочной площадке бегал Режиссер — солидный немолодой человек с копной седых волос. Зрение у Режиссера, видимо, было не очень хорошее, и потому он все время прищуривался.
       — Свет проверили? — орал Режиссер осветителям. — Репортеров ко мне! — кричал он репортерам, которые столпились вокруг и смотрели на него жадными глазами. — Чтоб ничего не упустить, ничего! Сегодня вся Иудея прильнет к экранам телевизоров! У нас должен быть сумасшедший рейтинг, и тогда первосвященник Каифа прибавит всем жалованья!
       — Ура! — закричали репортеры и умчались с микрофонами, как с ножами, наперерез,
       Следом за ними бежали операторы, потрясая камерами.
       Ввели четырех преступников.
       И Он стоял среди них. Он ничем не отличался от остальных, разве что избит был сильнее прочих. И еще. В глазах троих мерцали страх и смирение, в Его глазах жили усталость и свобода. Трое были рабами, а Он — свободным.
       «Синедрион не простил Ему этот взгляд. Таких глаз я никогда не видел, никогда в жизни», — подумал Режиссер и решил дать команду операторам снять Его крупный план.
       Но понял, что не может этого сделать. Было совершенно ясно, что камере не следует смотреть в Его глаза.
       Впрочем, времени на посторонние раздумья у Режиссера уже не оставалось: своей шаркающей походкой на середину площади вышел Понтий Пилат и обратился к народу:
       — Народ, завтра — пасха у нас. По вашему обычаю я должен одного из преступников освободить. Вам решать — кого из них отпустить!
       Он еще не успел договорить, а народ закричал — слаженно и громко, будто не тысячи ртов, а один ответил прокуратору:
       — Варавву! Отпусти Варавву! Свободу нашему защитнику Варавве!
       Режиссер видел, что громче всех кричали зилоты — эти безумные борцы за свободу против римских оккупантов. Варавва был одним из их предводителей. Разумеется, они хотели освободить его.
       Остальной народ, как всегда, поддерживал большинство. В принципе им было все равно, кого освободит сегодня пятый римский прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи. Но раз так много людей требуют: «Освободи Варавву!» — отчего б не присоединиться к ним?
       Тем более Варавва — мощный, красивый и, главное, понятный. Настоящий воин. А Этот, про Которого сейчас спрашивает Пилат, — Странный такой, Неясный... Он вообще Кто такой? Никто точно не знает. Говорят, царем себя Иудейским называет. А по какому, собственно, праву? От Вараввы хоть понятно, чего ждать — эка невидаль: убил, ограбил — кого этим нынче в наших краях удивишь? А чего от Этого ждать — непонятно. Известное дело: когда не знаешь, чего ждать, то ожидаешь всегда самого худшего.
       — Распни Его! Распни!
       А Он, избитый, израненный, шатающийся от усталости, а более — от предвкушения тех мук, которые еще предстоит перенести, стоял, подняв голову. Трое опустили свои головы, а Он — нет.
       Пилат показал на Него рукой:
       — Я не вижу никакой вины за этим человеком.
       И снова заорала толпа:
       — Распни Его! Распни! — кричали одни.
       — Свободу Варавве! — кричали другие.
       Но появились уже и третьи — те, кто орал во все горло:
       — Свободу Иудее! Никакой власти, кроме власти закона! Никакого царя, кроме Бога!
       «Чего ж мои ребята к ним не бегут?» — только и успел подумать Режиссер, как с радостью увидел, что самый молодой репортер вытащил из толпы одного зилота и поставил перед камерой.
       Зилот глупо улыбался и переминался с ноги на ногу так, словно очень хотел в туалет.
       «Странная эта штука — телевидение, — подумал Режиссер. — Камеры почему-то все боятся. Отчего это люди стесняются демонстрировать себя другим, будто это самой природой заложено в человеке: подозревать, что он не так хорош, чтобы другим нравиться? Вот зилоты... Казалось бы, храбрые ребята, с пятью врагами справиться — это для них не проблема, а тоже камеры боятся».
       Журналист уже начал свой репортаж, и Режиссеру снова пришлось отвлечься от мыслей — на работу.
       — Как вы знаете, — сообщил репортер то, что действительно все знали, — сегодня происходит традиционная предпасхальная казнь. Именно сейчас, в эти минуты, буквально на наших широко раскрытых глазах пятый римский прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи Понтий Пилат решает вопрос: кого помиловать. Но решает не сам, а, как и положено мудрому правителю, советуясь с народом. В нашей сегодняшней программе народ представлен простым жителем страны. Как вас зовут, простите?
       Зилот потянулся к микрофону. От волнения он замялся, будто забыл собственное имя.
       У журналиста не было времени ждать его ответа, да и какая, в сущности, разница, как зовут того, кто представляет народ?
       — Спасибо, — поблагодарил репортер зилота неизвестно, правда, за что. — И все-таки как вы считаете: кого должен сегодня помиловать прокуратор?
       
       Зилот, поняв, наконец, что говорить нужно быстро, затараторил:
       — Варавву, конечно! — зилот для убедительности потряс копьем, не выпуская, впрочем, микрофона из рук. — Варавва — воин. А воин должен быть свободен. А Этот, Который проповеди говорит, — должен быть распят. Это гуманно.
       Такой вывод смутил молодого репортера, и он спросил удивленно:
       — Почему?
       — Так, если Он — сын Бога, Бог Его спасет. За сына кто ж не заступится, правильно? А за Варавву нашего заступиться некому. Правильно?
       И он закричал в микрофон:
       — Свободу Иудее! Никакой власти, кроме власти закона, и никакого царя, кроме Бога!
       
       Понтий Пилат меж тем устал убеждать толпу не убивать безвинного человека.
       Он подписал указ и умыл руки.
       Тут же, каким-то непостижимым образом прорвав охрану, к прокуратору подбежала девушка-репортер:
       — Вот вы только что подписали указ о помиловании одного из трех преступников. Мы все видели, что вы это сделали под нажимом общественного мнения. Нашим зрителям было бы чрезвычайно любопытно узнать: что вы чувствуете в этот момент?
       Пилат так посмотрел на девушку-репортера, что она даже присела от его взгляда.
       Потом бросил через плечо:
       — Дайте ей тридцать плетей!
       К Пилату подбежал начальник его охраны и прошептал на ухо:
       — Прокуратор, осмелюсь доложить: все телевизионщики — люди Каифы. Начнутся пересуды, разговоры о том, что ты зажимаешь прессу. В общем, много неприятностей из-за одной дуры. Стоит ли?
       Пилат вздохнул:
       — Ну раз так, скажи ей что-нибудь от моего имени.
       Начальник охраны взял микрофон и сказал, спокойно глядя в камеру:
       — Пятый прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи Понтий Пилат просил передать всем телезрителям, что воля народа для него — священна. И раз народ решил отпустить Варавву, значит, так тому и быть.
       
       Ссутулившись, низко опустив голову, уходил к себе Понтий Пилат.
       «Только Каифа, Пилат и я понимаем, что происходит сегодня, — подумал Режиссер. — Только мы, пусть не до конца осознаем, но чувствуем. Три человека — это, впрочем, не так уж мало».
       А Он стоял среди человеческого гвалта абсолютно одинокий. Не было и не будет на земле человека более одинокого, чем Он в этот миг. Более одинокого на Земле, оберегаемого Высшей силой.
       Ни свет прожекторов, ни гвалт людей — ничто не задевало Его. Смотрел Он внутрь себя, и, казалось, нет такой силы, которая могла бы сломать или изменить Его взгляд.
       Освобожденный Варавва шел в гуще народа, пожимая всем руки и небрежно бросая направо и налево:
       — Спасибо. Мы победим. Спасибо. Мы победим.
       Народ ликовал.
       Мощный репортер сумел пробиться сквозь толпу и обратился к Варавве:
       — Что вы чувствуете в этот исторический момент?
       — Справедливость восторжествовала, и мы победим! — крикнул Варавва.
       Толпа поддержала его диким, истошным воем.
       — Свободу Иудее! — крикнул Варавва, не подозревая, что мудрый Режиссер уже выключил его из эфира.
       
       Режиссер поманил пальцем низенького лысого репортера.
       — Почему до сих пор нет ни одного интервью с Его учениками?
       — Так они все отказываются... Плачут, молятся и не хотят ни с кем говорить.
       — Тогда найти немедленно Иуду из Кириафа. Я убежден, что он согласится дать интервью.
       Получив задание, репортер исчез в одну секунду.
       «Хорошие они ребята, мои репортеры, — подумал Режиссер. — Перспективные. Эх, как важно и им, и мне, чтобы у сегодняшней программы был высокий рейтинг. Как это важно!»
       Процессия вышла из крепости Антония и направилась на Голгофу.
       Ничем не выделялся Он среди остальных — так же, как и все, нес Свой крест на Себе.
       Режиссер вдруг понял: когда смотришь на эту трагическую процессию, видишь только Его. Смотришь на всех, а видишь Его.
       Режиссер готов был поклясться: то же самое происходит со всеми. Даже с теми, кто громче всех ревел: «Распни Его! Распни!»
       Вновь появился Пилат и, показывая на Него, сказал:
       — Вот человек.
       Тут же, как из-под земли, возникла девушка-репортер:
       — Означает ли это ваше высказывание, что вы сожалеете о своем решении освободить Варавву? И еще: что вы чувствуете в этот момент?
       Пилат подозвал начальника охраны:
       — Я устал от Каифы. Я устал от синедриона. Мне кажется, что я уже очень устал от телевидения, — он показал на девушку. — Пятьдесят плетей.
       — Но... — начал начальник охраны.
       — Я устал, — только и сказал Пилат.
       Уже уходя, прокуратор увидел, как начальник охраны что-то сказал девушке, та сначала покраснела, потом побелела, потом опрометью умчалась.
       «Неужели телевидение даже сильнее меня?» — подумал прокуратор, хотя хотелось ему думать совсем о другом...
       Трое шли на Голгофу. Каждый из них нес свой крест.
       — Свет поправьте! — кричал Режиссер. — Я их лиц не вижу, поправьте свет! Вот так...
       Тяжелей всего было идти Ему. Его шатало из стороны в сторону, раны Его кровоточили, но Он упрямо шел вперед, к Своей мучительной смерти.
       «Как странно, — подумал Режиссер. — Никто даже не пытается взять у Него интервью. И я никогда не дам такого распоряжения... Почему? Как странно...»
       Один из репортеров стоял около группы женщин.
       — Мы видим здесь, — радостно улыбаясь, говорил он, — людей, которые были близки Одному из преступников. Его мать по имени Мария и Его подругу — тоже Марию, которая приехала к нам из Магдалы. Я обращаюсь к матери преступника: скажите, пожалуйста, что вы испытываете в этот момент?
       Мать Мария посмотрела на репортера. В ее взгляде не было ни гнева, ни злобы.
       — Храни тебя Господь, — вот и все, что Она сказала.
       Сзади кто-то осторожно тронул Режиссера за плечо, — это был лысый журналист, посланный к Иуде из Кириафа.
       — Принес интервью? — спросил Режиссер, чувствуя, что спрашивает напрасно. — Где кассета?
       — Тут такое дело, — замялся репортер. — Иуда из города Кириафа пошел на кладбище для пришельцев под названием, под названием... — Лысый замялся, вспоминая название кладбища.
       — Акендама, — подсказал Режиссер. — Что в переводе означает «земля крови». И что?
       — Да-да, правильно. Я специально записал. Он удавился там на осине. Я пытался поговорить с ним, но он был уже совершенно мертв.
       — Почему он удавился именно на этом кладбище, и именно на осине? — истерично заорал Режиссер.
       Репортер недоуменно пожал плечами и в испуге отошел.
       «Итак, нас уже четверо, понимающих, что происходит здесь, — подумал Режиссер. — То, что один из нас мертв, дела, в сущности, не меняет».
       
       А Он то падал, то вновь поднимался. Но этот взгляд — взгляд, устремленный в Себя, взгляд, как защита ото всего, что вокруг, — этот взгляд оставался таким же твердым.
       Из толпы выдернули человека и заставили помогать Ему нести крест.
       — Это Симон из Киренеи, — зашумели вокруг. — Надо же, человек пришел поглазеть на казнь, и — на тебе: заставили идти на Голгофу.
       Режиссер поймал себя на том, что почему-то завидует этому Симону из Киренеи.
       Вокруг Симона уже вились репортеры.
       — Что вы испытываете в этот момент?
       — Вам нетрудно было бы крест немножко переложить, а то вашего лица не видно совсем. Еще чуть правее. Спасибо.
       — А крест тяжелый? Вдруг самому когда придется... Ха-ха-ха...
       — А как вы относитесь к борьбе зилотов за свою независимость?
       — Пожалуйста, крест чуть-чуть правее... Вот так хорошо... И вот так и держите, если нетрудно... Большое спасибо.
       Симон ничего не мог ответить. Он только тяжело дышал и испуганно оглядывался по сторонам.
       Но репортеры не унимались:
       — Расскажите немного о себе: вы женаты? Где сейчас ваша жена? Она вас видит? Вы можете передать ей привет!
       — Кем вы работаете?
       — Говорят, вы — наш гость из Киренеи. Расскажите о вашем родном городе.
       Симон начал плакать. Слезы текли по его испачканному дорожной пылью лицу.
       И тогда Он поднял голову и посмотрел вокруг. Это был взгляд откуда-то изнутри. Это был взгляд острее ножа и тяжелее меча.
       Никто не смог выдержать. Его взгляда. Вмиг опустело пространство вокруг идущих на казнь.
       Симон перестал плакать и даже как будто пошел быстрее.
       В толпе, которая продолжала кричать и радостно улюлюкать, возник репортер. За руку он держал какого-то человека.
       — Нам удалось встретиться с одним из тех, кто был близко знаком с одним из преступников. — Репортер улыбался, давая всем понять, что он чрезвычайно гордится своей профессиональной победой. — Вас зовут Закхей, если не ошибаюсь?
       Человек молча кивнул.
       — Насколько мне известно, вы работали сборщиком податей, но после встречи с Ним отдали бедным половину своего имения?
       Человек снова кивнул.
       — Это очень благородно... Во-первых, я хотел узнать у вас, что вы чувствуете в этот момент? И сразу же второй вопрос: не жалеете ли вы о том, что случилось? На что вы сейчас живете? Ну и вообще...
       Закхею наконец удалось вырвать свою руку из цепких рук репортера.
       Он посмотрел на журналиста. Взгляд его источал доброту, в нем не было и тени злобы или раздражения.
       — Молитесь, чтобы Господь простил вас, — сказал Закхей. — Молитва дарует прощение.
       Он трижды поцеловал репортера и отошел.
       Режиссеру стало страшно.
       «Нет, — подумал он. — Нас не четверо, понимающих, что здесь происходит. Нас гораздо больше. Гораздо. Только те, кто понимает, молчат, и потому их не видно. Непонимающие всегда заметней».
       
       Людей уже прибили к деревянным крестам, кресты подняли над Голгофой.
       — Внимание! — закричал Режиссер. — Мотор! Свет! Гвозди — крупным планом. — И повторил зачем-то: — Мотор! Свет! Гвозди — крупным планом!
       «Что я творю? — подумал он. — Господи, что я творю!»
       А репортер, встав так, чтобы за его спиной были видны все три креста, радостно сообщал в камеру:
       — И вот наконец наступил кульминационный момент казни! Все три преступника подняты на крестах. Вы, наверное, знаете, что ходили самые фантастические слухи по поводу Одного из преступников. Отсюда я даже слышу, как двое других обращаются к нему: мол, где же Твой Отец? Почему Он не спасает ни Тебя, ни нас? Наивные люди... Все жители Иудеи знают: преступление обязательно будет наказано, и никакие силы не смогут помешать неотвратимости наказания. Чуда не произойдет!
       ...На следующий день Режиссер посмотрел рейтинг.
       Ноль.
       Он не поверил своим глазам.
       Ноль.
       Никто не смотрел репортаж о казни — все были на Голгофе или молились в других местах.
       «Чему я удивляюсь? — спросил себя Режиссер. — Народ хотел быть на казни, потому что чувствовал значимость события. Они всегда чувствуют, что делать надо, а что — нет. Хотя, конечно, и не ведают, что творят... На Голгофу их привела Сила, которая куда мощней, чем сила телевидения... Ну ничего: я еще окончательно не проиграл».
       Режиссер понимал, как будет неистовствовать первосвященник Каифа, как будет драть горло:
       — На что ты тратишь деньги?! Это безобразие!
       Но Режиссер знал, что ему ответить: он придумал сенсацию.
       У НЕГО В ЗАПАСЕ ЕЩЕ ОСТАВАЛСЯ ВАРАВВА.
       
       
       Книгу Андрея Максимова, в которой речь идет не только о проблемах телевидения и религии, а например, и о собаках, вы можете получить через отдел распространения «Новой газеты» (тел.: (095) 923-54-75).
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera