Сюжеты

НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ

Этот материал вышел в № 27 от 16 Апреля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Полностью роман «Посланник» выходит в издательском центре «Деловой экспресс» и в ближайшее время поступит в книжные магазины НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ Глава из романа «Посланник» — о телевидении и Боге По съемочной площадке бегал...


       Полностью роман «Посланник» выходит в издательском центре «Деловой экспресс» и в ближайшее время поступит в книжные магазины
       
НАШ МИКРОФОН УСТАНОВЛЕН НА ГОЛГОФЕ
Глава из романа «Посланник» — о телевидении и Боге
       

   
       По съемочной площадке бегал Режиссер — солидный немолодой человек с копной седых волос. Зрение у Режиссера, видимо, было не очень хорошее, и потому он все время прищуривался.
       — Свет проверили? — орал Режиссер осветителям. — Репортеров ко мне! — кричал он репортерам, которые столпились вокруг и смотрели на него жадными глазами. — Чтоб ничего не упустить, ничего! Сегодня вся Иудея прильнет к экранам телевизоров! У нас должен быть сумасшедший рейтинг, и тогда первосвященник Каифа прибавит всем жалованья!
       — Ура! — закричали репортеры и умчались с микрофонами, как с ножами, наперерез,
       Следом за ними бежали операторы, потрясая камерами.
       Ввели четырех преступников.
       И Он стоял среди них. Он ничем не отличался от остальных, разве что избит был сильнее прочих. И еще. В глазах троих мерцали страх и смирение, в Его глазах жили усталость и свобода. Трое были рабами, а Он — свободным.
       «Синедрион не простил Ему этот взгляд. Таких глаз я никогда не видел, никогда в жизни», — подумал Режиссер и решил дать команду операторам снять Его крупный план.
       Но понял, что не может этого сделать. Было совершенно ясно, что камере не следует смотреть в Его глаза.
       Впрочем, времени на посторонние раздумья у Режиссера уже не оставалось: своей шаркающей походкой на середину площади вышел Понтий Пилат и обратился к народу:
       — Народ, завтра — пасха у нас. По вашему обычаю я должен одного из преступников освободить. Вам решать — кого из них отпустить!
       Он еще не успел договорить, а народ закричал — слаженно и громко, будто не тысячи ртов, а один ответил прокуратору:
       — Варавву! Отпусти Варавву! Свободу нашему защитнику Варавве!
       Режиссер видел, что громче всех кричали зилоты — эти безумные борцы за свободу против римских оккупантов. Варавва был одним из их предводителей. Разумеется, они хотели освободить его.
       Остальной народ, как всегда, поддерживал большинство. В принципе им было все равно, кого освободит сегодня пятый римский прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи. Но раз так много людей требуют: «Освободи Варавву!» — отчего б не присоединиться к ним?
       Тем более Варавва — мощный, красивый и, главное, понятный. Настоящий воин. А Этот, про Которого сейчас спрашивает Пилат, — Странный такой, Неясный... Он вообще Кто такой? Никто точно не знает. Говорят, царем себя Иудейским называет. А по какому, собственно, праву? От Вараввы хоть понятно, чего ждать — эка невидаль: убил, ограбил — кого этим нынче в наших краях удивишь? А чего от Этого ждать — непонятно. Известное дело: когда не знаешь, чего ждать, то ожидаешь всегда самого худшего.
       — Распни Его! Распни!
       А Он, избитый, израненный, шатающийся от усталости, а более — от предвкушения тех мук, которые еще предстоит перенести, стоял, подняв голову. Трое опустили свои головы, а Он — нет.
       Пилат показал на Него рукой:
       — Я не вижу никакой вины за этим человеком.
       И снова заорала толпа:
       — Распни Его! Распни! — кричали одни.
       — Свободу Варавве! — кричали другие.
       Но появились уже и третьи — те, кто орал во все горло:
       — Свободу Иудее! Никакой власти, кроме власти закона! Никакого царя, кроме Бога!
       «Чего ж мои ребята к ним не бегут?» — только и успел подумать Режиссер, как с радостью увидел, что самый молодой репортер вытащил из толпы одного зилота и поставил перед камерой.
       Зилот глупо улыбался и переминался с ноги на ногу так, словно очень хотел в туалет.
       «Странная эта штука — телевидение, — подумал Режиссер. — Камеры почему-то все боятся. Отчего это люди стесняются демонстрировать себя другим, будто это самой природой заложено в человеке: подозревать, что он не так хорош, чтобы другим нравиться? Вот зилоты... Казалось бы, храбрые ребята, с пятью врагами справиться — это для них не проблема, а тоже камеры боятся».
       Журналист уже начал свой репортаж, и Режиссеру снова пришлось отвлечься от мыслей — на работу.
       — Как вы знаете, — сообщил репортер то, что действительно все знали, — сегодня происходит традиционная предпасхальная казнь. Именно сейчас, в эти минуты, буквально на наших широко раскрытых глазах пятый римский прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи Понтий Пилат решает вопрос: кого помиловать. Но решает не сам, а, как и положено мудрому правителю, советуясь с народом. В нашей сегодняшней программе народ представлен простым жителем страны. Как вас зовут, простите?
       Зилот потянулся к микрофону. От волнения он замялся, будто забыл собственное имя.
       У журналиста не было времени ждать его ответа, да и какая, в сущности, разница, как зовут того, кто представляет народ?
       — Спасибо, — поблагодарил репортер зилота неизвестно, правда, за что. — И все-таки как вы считаете: кого должен сегодня помиловать прокуратор?
       
       Зилот, поняв, наконец, что говорить нужно быстро, затараторил:
       — Варавву, конечно! — зилот для убедительности потряс копьем, не выпуская, впрочем, микрофона из рук. — Варавва — воин. А воин должен быть свободен. А Этот, Который проповеди говорит, — должен быть распят. Это гуманно.
       Такой вывод смутил молодого репортера, и он спросил удивленно:
       — Почему?
       — Так, если Он — сын Бога, Бог Его спасет. За сына кто ж не заступится, правильно? А за Варавву нашего заступиться некому. Правильно?
       И он закричал в микрофон:
       — Свободу Иудее! Никакой власти, кроме власти закона, и никакого царя, кроме Бога!
       
       Понтий Пилат меж тем устал убеждать толпу не убивать безвинного человека.
       Он подписал указ и умыл руки.
       Тут же, каким-то непостижимым образом прорвав охрану, к прокуратору подбежала девушка-репортер:
       — Вот вы только что подписали указ о помиловании одного из трех преступников. Мы все видели, что вы это сделали под нажимом общественного мнения. Нашим зрителям было бы чрезвычайно любопытно узнать: что вы чувствуете в этот момент?
       Пилат так посмотрел на девушку-репортера, что она даже присела от его взгляда.
       Потом бросил через плечо:
       — Дайте ей тридцать плетей!
       К Пилату подбежал начальник его охраны и прошептал на ухо:
       — Прокуратор, осмелюсь доложить: все телевизионщики — люди Каифы. Начнутся пересуды, разговоры о том, что ты зажимаешь прессу. В общем, много неприятностей из-за одной дуры. Стоит ли?
       Пилат вздохнул:
       — Ну раз так, скажи ей что-нибудь от моего имени.
       Начальник охраны взял микрофон и сказал, спокойно глядя в камеру:
       — Пятый прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи Понтий Пилат просил передать всем телезрителям, что воля народа для него — священна. И раз народ решил отпустить Варавву, значит, так тому и быть.
       
       Ссутулившись, низко опустив голову, уходил к себе Понтий Пилат.
       «Только Каифа, Пилат и я понимаем, что происходит сегодня, — подумал Режиссер. — Только мы, пусть не до конца осознаем, но чувствуем. Три человека — это, впрочем, не так уж мало».
       А Он стоял среди человеческого гвалта абсолютно одинокий. Не было и не будет на земле человека более одинокого, чем Он в этот миг. Более одинокого на Земле, оберегаемого Высшей силой.
       Ни свет прожекторов, ни гвалт людей — ничто не задевало Его. Смотрел Он внутрь себя, и, казалось, нет такой силы, которая могла бы сломать или изменить Его взгляд.
       Освобожденный Варавва шел в гуще народа, пожимая всем руки и небрежно бросая направо и налево:
       — Спасибо. Мы победим. Спасибо. Мы победим.
       Народ ликовал.
       Мощный репортер сумел пробиться сквозь толпу и обратился к Варавве:
       — Что вы чувствуете в этот исторический момент?
       — Справедливость восторжествовала, и мы победим! — крикнул Варавва.
       Толпа поддержала его диким, истошным воем.
       — Свободу Иудее! — крикнул Варавва, не подозревая, что мудрый Режиссер уже выключил его из эфира.
       
       Режиссер поманил пальцем низенького лысого репортера.
       — Почему до сих пор нет ни одного интервью с Его учениками?
       — Так они все отказываются... Плачут, молятся и не хотят ни с кем говорить.
       — Тогда найти немедленно Иуду из Кириафа. Я убежден, что он согласится дать интервью.
       Получив задание, репортер исчез в одну секунду.
       «Хорошие они ребята, мои репортеры, — подумал Режиссер. — Перспективные. Эх, как важно и им, и мне, чтобы у сегодняшней программы был высокий рейтинг. Как это важно!»
       Процессия вышла из крепости Антония и направилась на Голгофу.
       Ничем не выделялся Он среди остальных — так же, как и все, нес Свой крест на Себе.
       Режиссер вдруг понял: когда смотришь на эту трагическую процессию, видишь только Его. Смотришь на всех, а видишь Его.
       Режиссер готов был поклясться: то же самое происходит со всеми. Даже с теми, кто громче всех ревел: «Распни Его! Распни!»
       Вновь появился Пилат и, показывая на Него, сказал:
       — Вот человек.
       Тут же, как из-под земли, возникла девушка-репортер:
       — Означает ли это ваше высказывание, что вы сожалеете о своем решении освободить Варавву? И еще: что вы чувствуете в этот момент?
       Пилат подозвал начальника охраны:
       — Я устал от Каифы. Я устал от синедриона. Мне кажется, что я уже очень устал от телевидения, — он показал на девушку. — Пятьдесят плетей.
       — Но... — начал начальник охраны.
       — Я устал, — только и сказал Пилат.
       Уже уходя, прокуратор увидел, как начальник охраны что-то сказал девушке, та сначала покраснела, потом побелела, потом опрометью умчалась.
       «Неужели телевидение даже сильнее меня?» — подумал прокуратор, хотя хотелось ему думать совсем о другом...
       Трое шли на Голгофу. Каждый из них нес свой крест.
       — Свет поправьте! — кричал Режиссер. — Я их лиц не вижу, поправьте свет! Вот так...
       Тяжелей всего было идти Ему. Его шатало из стороны в сторону, раны Его кровоточили, но Он упрямо шел вперед, к Своей мучительной смерти.
       «Как странно, — подумал Режиссер. — Никто даже не пытается взять у Него интервью. И я никогда не дам такого распоряжения... Почему? Как странно...»
       Один из репортеров стоял около группы женщин.
       — Мы видим здесь, — радостно улыбаясь, говорил он, — людей, которые были близки Одному из преступников. Его мать по имени Мария и Его подругу — тоже Марию, которая приехала к нам из Магдалы. Я обращаюсь к матери преступника: скажите, пожалуйста, что вы испытываете в этот момент?
       Мать Мария посмотрела на репортера. В ее взгляде не было ни гнева, ни злобы.
       — Храни тебя Господь, — вот и все, что Она сказала.
       Сзади кто-то осторожно тронул Режиссера за плечо, — это был лысый журналист, посланный к Иуде из Кириафа.
       — Принес интервью? — спросил Режиссер, чувствуя, что спрашивает напрасно. — Где кассета?
       — Тут такое дело, — замялся репортер. — Иуда из города Кириафа пошел на кладбище для пришельцев под названием, под названием... — Лысый замялся, вспоминая название кладбища.
       — Акендама, — подсказал Режиссер. — Что в переводе означает «земля крови». И что?
       — Да-да, правильно. Я специально записал. Он удавился там на осине. Я пытался поговорить с ним, но он был уже совершенно мертв.
       — Почему он удавился именно на этом кладбище, и именно на осине? — истерично заорал Режиссер.
       Репортер недоуменно пожал плечами и в испуге отошел.
       «Итак, нас уже четверо, понимающих, что происходит здесь, — подумал Режиссер. — То, что один из нас мертв, дела, в сущности, не меняет».
       
       А Он то падал, то вновь поднимался. Но этот взгляд — взгляд, устремленный в Себя, взгляд, как защита ото всего, что вокруг, — этот взгляд оставался таким же твердым.
       Из толпы выдернули человека и заставили помогать Ему нести крест.
       — Это Симон из Киренеи, — зашумели вокруг. — Надо же, человек пришел поглазеть на казнь, и — на тебе: заставили идти на Голгофу.
       Режиссер поймал себя на том, что почему-то завидует этому Симону из Киренеи.
       Вокруг Симона уже вились репортеры.
       — Что вы испытываете в этот момент?
       — Вам нетрудно было бы крест немножко переложить, а то вашего лица не видно совсем. Еще чуть правее. Спасибо.
       — А крест тяжелый? Вдруг самому когда придется... Ха-ха-ха...
       — А как вы относитесь к борьбе зилотов за свою независимость?
       — Пожалуйста, крест чуть-чуть правее... Вот так хорошо... И вот так и держите, если нетрудно... Большое спасибо.
       Симон ничего не мог ответить. Он только тяжело дышал и испуганно оглядывался по сторонам.
       Но репортеры не унимались:
       — Расскажите немного о себе: вы женаты? Где сейчас ваша жена? Она вас видит? Вы можете передать ей привет!
       — Кем вы работаете?
       — Говорят, вы — наш гость из Киренеи. Расскажите о вашем родном городе.
       Симон начал плакать. Слезы текли по его испачканному дорожной пылью лицу.
       И тогда Он поднял голову и посмотрел вокруг. Это был взгляд откуда-то изнутри. Это был взгляд острее ножа и тяжелее меча.
       Никто не смог выдержать. Его взгляда. Вмиг опустело пространство вокруг идущих на казнь.
       Симон перестал плакать и даже как будто пошел быстрее.
       В толпе, которая продолжала кричать и радостно улюлюкать, возник репортер. За руку он держал какого-то человека.
       — Нам удалось встретиться с одним из тех, кто был близко знаком с одним из преступников. — Репортер улыбался, давая всем понять, что он чрезвычайно гордится своей профессиональной победой. — Вас зовут Закхей, если не ошибаюсь?
       Человек молча кивнул.
       — Насколько мне известно, вы работали сборщиком податей, но после встречи с Ним отдали бедным половину своего имения?
       Человек снова кивнул.
       — Это очень благородно... Во-первых, я хотел узнать у вас, что вы чувствуете в этот момент? И сразу же второй вопрос: не жалеете ли вы о том, что случилось? На что вы сейчас живете? Ну и вообще...
       Закхею наконец удалось вырвать свою руку из цепких рук репортера.
       Он посмотрел на журналиста. Взгляд его источал доброту, в нем не было и тени злобы или раздражения.
       — Молитесь, чтобы Господь простил вас, — сказал Закхей. — Молитва дарует прощение.
       Он трижды поцеловал репортера и отошел.
       Режиссеру стало страшно.
       «Нет, — подумал он. — Нас не четверо, понимающих, что здесь происходит. Нас гораздо больше. Гораздо. Только те, кто понимает, молчат, и потому их не видно. Непонимающие всегда заметней».
       
       Людей уже прибили к деревянным крестам, кресты подняли над Голгофой.
       — Внимание! — закричал Режиссер. — Мотор! Свет! Гвозди — крупным планом. — И повторил зачем-то: — Мотор! Свет! Гвозди — крупным планом!
       «Что я творю? — подумал он. — Господи, что я творю!»
       А репортер, встав так, чтобы за его спиной были видны все три креста, радостно сообщал в камеру:
       — И вот наконец наступил кульминационный момент казни! Все три преступника подняты на крестах. Вы, наверное, знаете, что ходили самые фантастические слухи по поводу Одного из преступников. Отсюда я даже слышу, как двое других обращаются к нему: мол, где же Твой Отец? Почему Он не спасает ни Тебя, ни нас? Наивные люди... Все жители Иудеи знают: преступление обязательно будет наказано, и никакие силы не смогут помешать неотвратимости наказания. Чуда не произойдет!
       ...На следующий день Режиссер посмотрел рейтинг.
       Ноль.
       Он не поверил своим глазам.
       Ноль.
       Никто не смотрел репортаж о казни — все были на Голгофе или молились в других местах.
       «Чему я удивляюсь? — спросил себя Режиссер. — Народ хотел быть на казни, потому что чувствовал значимость события. Они всегда чувствуют, что делать надо, а что — нет. Хотя, конечно, и не ведают, что творят... На Голгофу их привела Сила, которая куда мощней, чем сила телевидения... Ну ничего: я еще окончательно не проиграл».
       Режиссер понимал, как будет неистовствовать первосвященник Каифа, как будет драть горло:
       — На что ты тратишь деньги?! Это безобразие!
       Но Режиссер знал, что ему ответить: он придумал сенсацию.
       У НЕГО В ЗАПАСЕ ЕЩЕ ОСТАВАЛСЯ ВАРАВВА.
       
       
       Книгу Андрея Максимова, в которой речь идет не только о проблемах телевидения и религии, а например, и о собаках, вы можете получить через отдел распространения «Новой газеты» (тел.: (095) 923-54-75).
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera