Сюжеты

СМЫСЛЫ ВЗОРВАЛИСЬ. ЛЮДИ ВЫЖИЛИ

Этот материал вышел в № 31 от 07 Мая 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Алла СИГАЛОВА и Гедиминас ТАРАНДА: танго на закате Европы “Грезы любви”. Танго-история в двух частях. Хореограф, постановщик, автор либретто — Алла Сигалова. Художник-постановщик — Георгий Алекси-Месхишвили (Грузия). Художник по костюмам —...


Алла СИГАЛОВА и Гедиминас ТАРАНДА: танго на закате Европы
       

  
       “Грезы любви”. Танго-история в двух частях. Хореограф, постановщик, автор либретто — Алла Сигалова. Художник-постановщик — Георгий Алекси-Месхишвили (Грузия). Художник по костюмам — Александр Васильев (Франция). Имперский Русский балет под руководством Гедиминаса Таранды. Театр эстрады (Москва), Art Connections (U.S.A.). Солисты — Алла Сигалова, Гедиминас Таранда
       
       В 1922 году, незадолго до высылки из Страны Советов, Ф. А. Степун писал: культура будущей свободной России окажется “наследницей... катастроф со всею глубиной их трагического опыта”. От того, как воплотит новая словесность катаклизмы начала ХХ века, “взрыв всех смыслов русской жизни, самый з в у к этого взрыва”, зависит “вопрос достоинства и глубины будущей русской литературы, вопрос ее духовной значительности”.
       На деле в освобожденной России словесность оказалась увлечена иными сюжетами.
       Но “взрыв всех смыслов русской жизни, самый з в у к этого взрыва” дрожит в ритме балетной премьеры. “Танго-история” двух судеб дышит наследием катастроф. И их опытом.
       
       Декорация — вокзал, расстрелянный тяжелой артиллерией в Первую мировую, отстроенный деловитым послевоенным племенем. Обломки колонн обложены кирпичом, окна на стальном каркасе функционально врезаны в руины XIX века. Закат Европы покрыл эклектику позолотой...
       В рупорах вокзала — бесплотные оркестры довоенных мюзик-холлов и кабаре. “Живая” музыка не могла бы заменить архивную, антикварную фонограмму балета (записи подлинные, 1920—1930-х гг., из коллекции Аллы Сигаловой).
       Вокзал, всеевропейский зал ожидания для пассажиров эпохи “между двумя войнами”, обозначает в сюжете то Бухарест, то Марсель, затем — Москву, Париж и Берлин. Рокот колес отделяет сцену от сцены, заглушает танго “В марсельском порту” жалобы Утесова на фанерные стены коммуналки и пятнадцать голосистых патефончиков, двусмысленную мелодию “La garconne” в Париже середины 1920-х.
       За стеклами вокзала, за ширмой декорации — эпический контекст романтического либретто: история первой русской эмиграции в Европе 1920—1930-х годов.
       
        ...Зал ожидания, зима, ночь. Женщина в потертой шубке с чемоданчиком на одну смену белья проходит во мгле, вся — зябкое ожидание окрика, выстрела, косого взгляда. В кратчайшей сцене героиня Аллы Сигаловой — аллегория беженства или лишенства, воплощение множества женских судеб 1920—1930-х годов. (Здесь и там.)
       Но вспыхивает свет. На эстраду кабаре в Бухаресте вылетает, сияя улыбкой, вскинув подбородок, — она же, Танцовщица в сверкающем платье. Два “фрачника” клонятся к ней в ритме “Зеленого танго”.
       И в этом мгновенном преображении — лейтмотив сюжета.
       
       Кабаре (то есть сцена Театра эстрады) заполняется нарядной вечерней публикой (то есть артистами труппы Гедиминаса Таранды). Год, верно, 1923-й... В балетном Бухаресте танцуют все: мелодия “Эстерхази” закручивает пары Имперского балета в стильном и динамичном вихре.
       ...На круглой, полосатой и помятой, как полковой барабан, сцене все это время идут кабаретные номера. Три танцовщицы в шальварах, юбках-абажурах напоминают о “восточных мотивах” Бакста, сливаются в акварель с переходами светло-розового, кремового, цвета чайной розы и слоновой кости, протягивают посетителям кабаре три разверстых граната — гаремный эквивалент трех апельсинов.
       Потом выбивает чечетку мужской дуэт. Сходятся в жестком клинче эстрадного номера, эротико-акробатическом дуэте эпохи равноправия двое, облитые сталью почти цирковых трико (Ирина Тагаева и Евгений Колесников).
       Ах, может, и кабаре — насквозь русское. В тех краях в начале 1920-х вполне мог гастролировать театр миниатюр Аркадия Аверченко “Гнездо перелетных птиц”. В Париже Никита Балиев возрождал “Летучую мышь”, на Монмартре гремело русское кабаре “Шехерезада”. В Константинополе пел в “Черной розе” Вертинский. Их были десятки, этих эмигрантских трупп, берлинских, виленских, харбинских... далее везде. И сотни актерских судеб, ведущих отсчет от петербургских подмостков 1913 года или от передвижных театриков деникинского Крыма.
       А в “Грезах любви” вообще силен мотив “цеховой” театральной памяти.
       Точнее, может быть, — цехового поминания предков.
       
       В зал с перрона входит он. Бывший Офицер Добровольческой армии (Гедиминас Таранда) и Танцовщица-эмигрантка встречаются в “европейской ночи”.
       Роковая любовь на краю железной дороги — “каренинский” мотив. Но в тексте XIX века станционная метель, московский бал и — лишь фон для силуэтов Дамы и Офицера. В жестоком хореографическом романсе XX века любовь затеряна в толпе дансинга (перрона, салона etc.). Места ей нет.
        И пока по сцене движутся сверкающие головные повязки, “синематографический” грим 1920-х, черешневые мундштуки дам-вамп, крупные бусы, парчовые пояса, меха, фалды, пластроны, в телефонной будке у выхода на перрон отчаянно обнимаются двое. На заплеванный пол летит офицерский френч. А за ним белая рубаха.
       Гэпэушник, путешествующий инкогнито, заглядывает по долгу службы сквозь стекло. Устало садится за столик в полуметре от объекта наблюдения. Ждет до победного.
       
       С Аллой Сигаловой, хореографом балета и трагической Танцовщицей, мы беседовали после генеральной репетиции.
       — Вы ставили в последние годы балеты на музыку “Европы, которую мы потеряли” (тогда же, когда и Россию, — в 1920-х годах). На музыку Эрика Сати, Оливье Мессиана. Ваш балет “Уходящая натура” по мотивам романа Мариенгофа “Циники” поставлен на музыку композиторов русского авангарда начала ХХ века. У вас есть замысел балета по мотивам берлинской прозы Набокова. Почему все же лейтмотивом спектакля о данной ушедшей натуре, о “перелетных птицах” первой эмиграции стали старые “европейские” танго?
        — Это авторское ощущение. Моя вибрация этой темы. Вибрация очень сильная, потому что многие люди, которые выросли в Ленинграде, пронизаны этим духом. И они бесконечно возвращаются в начало 1920-х, потому что те годы подвели рубеж определенному развитию культуры, мировоззрения, стиля жизни в России. Затем начался какой-то другой этап, плоды которого мы сейчас пожинаем.
       — Ваша тема — ар нуво, взорванное на переходе в ар деко? Люди этой почвы? Тот ХХ век, который должен был быть в России, но его не было?
       — Корни темы для меня идут от Ленинграда, от тех людей, которые ходили по этому городу. От теней, о которых, естественно, старые ленин-
       градцы вспоминают, о которых бесконечно говорят... И более того: иногда у меня такое ощущение, что и я этих людей знала, видела, что я их бесконечно вспоминаю! Точно от них до сих пор, несмотря на все гибели, отъезды, аресты, десятилетия, что-то осталось в воздухе города...
       Но главным был музыкальный материал. И мне нравится, что это стертые записи... Я их не чищу (хотя сейчас существует техника, которая позволяет вычистить идеально), не хочу. Хочу слышать эти вот поблекшие голоса. Пусть будет такой поклон им...
       — Каковы источники либретто?
       — Это вообще не объяснить. Я набрала какие-то фрагменты биографий, напиталась ими. И получился этот персонаж, совершенно отдельный, но все равно пропитанный этими судьбами. И книга Александра Васильева, художника по костюмам “Грез любви”, совершенно замечательная книга “Красота в изгнании” — об истории первой эмиграции (она прежде всего о русских, ставших на Западе в 1920—1930-х гг. модельерами, манекенщицами, — но и об истории балетной, театральной эмиграции, о тех же русских кабаре), эта книга рядом со мной все время. В ней все лица какие-то удивительные — исчезнувшие силуэты бровей, глаз, шеи, рук...
       — Здесь воистину во многом знании много печали. Совместились ваша коллекция музыкальных записей 1920—1930-х годов, коллекция фотопортретов, костюмов, созданных Бакстом, Эрте, Юсуповыми и десятками их современников, собранная Александром Васильевым. И эта точность памяти помогла воссоздать Европу “между двумя войнами” и русских в ней. В духе хореографов и художников “Русских сезонов” — сама пластика эпохи (танго, фокстрота, чарльстона) и зрительный образ времени стали материалом балета.
       — Все это еще помещено в потрясающий объем декорации, который создал Алекси-Месхишвили. Потому что в нем есть и страшная холодность железа, отстраненности какой-то — и в то же время теплота, прозрачность, легкость. Когда все задумывалось, Георгий привез из Америки огромное количество фотографий вокзалов. У меня теперь дома все в вокзалах... И это тоже отдельная культура — старые вокзалы Европы.
       — Но в этом мире главные герои, ваша Танцовщица и Офицер Гедиминаса Таранды, все время затеряны в толпе. Динамичное действо кордебалета закрывает ваш танец. Одинокий силуэт человека уже не виден и вряд ли интересен плящущим и спешащим...
       — Они затеряны... Конечно. Абсолютно одинокие в чужом мире. Нет того, к кому можно прийти, к кому прикоснуться. И их собственный мир какой-то бесплотный, летучий. Их мир скитается вместе с ними. Это очень сильное ощущение. Я его хотела попытаться передать.
       — “Грезы любви” начинаются и заканчиваются наложением фонограммы. Шаляпин поет “Элегию” Массне: “Где это все?” Шум поезда заглушает его голос. Знаковые слова, знаковая музыка, сама “Элегия” — знак определенных “среды, эпохи, воздуха”. Что вам всего дороже из утраченного Россией в ее “настоящем ХХ веке”?
       — Наверное, самые острые воспоминания — воспоминания детства. Я воспитывалась в семье потомков Сомова...
       — То есть в семье прямых потомков Андрея Ивановича Сомова, академика и директора Эрмитажа в 1900-х гг., в семье близких родственников сына А. И. Сомова — художника Константина Сомова?
       — Да. И теперь, когда старшее поколение потомков Сомовых уже ушло, я понимаю ясно, что вместе со старшими, которые меня воспитывали, ушли традиции, которых уже не вернуть... даже я их вернуть не могу. И это страшно. Я не могу это передать своим детям — я не умею, я этим не владею! Потому что они пытались это передать, но это не передается... Есть тысяча таких вещей! Помните, есть в пору Великого поста замечательный праздник — прилет жаворонков? Мы его праздновали в детстве всегда, и ели жаворонков, и нам попадалась завернутая в вощеную бумагу монетка. И мы были счастливы! И до сих пор эти монетки где-то у меня хранятся... Но жаворонков этих я не умею печь. Я не научилась. И мои дети не будут знать от меня об этом.
       Вот такие мелочи... Всё — мелочи! Но из этого складывается жизнь.
       ...Даже умение по-настоящему улыбнуться и сказать “доброе утро”. Оно очень быстро уходит.
       — Я ждала совсем другого ответа... Об ином очерке лиц, иной осанке, о школе хореографии, утраченной с поисками “Русских сезонов”.
       Но с жаворонками как-то еще яснее, о чем спектакль.
       
       Во втором акте балета вокруг героев меняются города, годы, моды, мелодии. Жестокое “Мужское танго” — драка на ножах в портовом марсельском кабаке. Нелегальная поездка в торжествующе-вульгарную нэповскую Москву. Чарльстон в парижском салоне конца 1920-х, где по сцене скользит актриса, одетая и загримированная, как Ирина Юсупова, кабаретное трио в костюмах в духе Эрте, в чуть комичной роскоши эпохи ар деко, занимает гостей, и бледные шелковые розы переходят из рук в руки.
       ...За порогом салона — три тени в мятых макинтошах окружают героя. Почти как генерала Кутепова. (Позже, в
       1945-м, т а к и х в Париже на улицах брали десятками, самолетами вывозили в Магадан.)
       Но и до 1945-го героям не дожить, как бы отчаянно они ни боролись, пропадая в небытии и воскресая почти из мертвых. Сюжет закольцован полосатой, мятой эстрадой румынского кабаре. С перрона гремит выстрел. Танцовщица цепенеет над телом Офицера. Жесткий джазовый, сверкающий платьями “металлик”, работающий синкопами дансинг конца
       1930-х, самого кануна Второй мировой — до одури, как карусельный станок оружейного завода, повторяет свои последние па, закрывая от зрителя инцидент. Идет последнее танго в нарядном и печальном спектакле...
       Суть “танго-романса” не сводится к ностальгическим слезам. Может быть, важнейшее внутреннее ощущение спектакля — близость цветения мира и его бездн. И память о породе человеческой, породе соотечественников, против воли вместивших в судьбу и вынесших то и другое. С прямой спиной, со вскинутым подбородком.
       В книге Александра Васильева “Красота в изгнании” есть свидетельство британского журналиста, работавшего в Константинополе 1920-х гг. Может быть, никто так точно не определил тайну внутренней силы “русских европейцев” 1920-х: “Нам никого так не было жаль, как тех, что пришли на перегруженных врангелевских кораблях. То была человеческая катастрофа огромного масштаба, и тем не менее... эти беженцы... оживили в Константинополе художественную жизнь, энергично приступили к ремесленному творчеству и проявили непобедимую жизнеспособность во всех других сферах.
       После потери всего они приехали к нам не жаловаться, а делиться своим. Они привезли нам яркость цвета, комедию, красоту песни, упорство и надежды. Они показали, что у них есть никогда не покидающее их умение забыть о прошлом, не думать о будущем, а сделать настоящее радостью!”
       Такую “первую эмиграцию” нам еще предстоит понять и принять.
        В “Грезах любви” внутренний мотив “непобедимой жизнеспособности”, гордости и стойкости, порождающих радость, очень силен.
        ...И быть может, не эти тени нуждаются в наших ностальгических слезах.
       А мы — в их опыте выживания, обретения новых лейтмотивов своей (и национальной) жизни после “взрыва всех смыслов” в начале ХХ века.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera