Сюжеты

НАЙДИТЕ ИМЯ ДЛЯ СТРАНЫ

Этот материал вышел в № 32 от 14 Мая 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Работать от зари до зари — заработать не получается. Своровать — вот они тебе денежки... — Женя, давай поговорим о Пушкине, — взмолилась я, обращаясь к скотнику Пьянкову из Новозыряновки Алтайского края. — Ой, господь с вами, Эльвира...


Работать от зари до зари — заработать не получается. Своровать — вот они тебе денежки...
       

      
       — Женя, давай поговорим о Пушкине, — взмолилась я, обращаясь к скотнику Пьянкову из Новозыряновки Алтайского края.
       — Ой, господь с вами, Эльвира Николаевна, какой Пушкин... Я учился-то как... В первом классе учительница приходила на урок прямо с управы домашней. Уж что мы там узнавали... В третьем — у нас мужик был. Мы самолетики на уроках пускали. Он все терпел, а потом в перемену откроет камелек, а там поллитровки. Так что каждый своим делом занимался.
       У Пьянкова четверо детей. Все мальчики. Если заболеют, надо везти в Барнаул. Это до Косихи 10 рублей отдай, да от Косихи — рублей тридцать. Вот и считай.
       Восемь лет в хозяйстве, где работает Женя, не платят денег.
       — Я вот все приставал к врачу: доктор, может, сала принесть или мяса?.. А он: «Пьянков, принеси две тоненькие тетрадки. Одна — чтоб в клетку, другая — в линейку. И клей не забудь».
       Еду домой и причитаю: какая же болезнь у моего ребенка? Что ему там заклеивать собираются? Опять пристаю к доктору: может, сала или мяса принесть? А у него та же песня: две тоненькие тетрадочки.
       Ну я не вытерпел и спросил: на что клей-то?
       — Да нам не столько лечить надо, сколько все записывать. Ты думаешь, парень, мы лечим? Мы пишем. Мы — писатели.
       Заехал Пьянков в Косиху. Хотел заночевать. А тут — теща Галина Баева нарисовалась.
       — Где шастаешь-то... Мамашу надо хоронить.
       — Какую мамашу?
       — Да твою. Приготовься, у нас с тобой три покойника.
       Пожар случился. Сгорели мать и брат с женой. Дети утром успели в школу уйти. Есть подозрение, что дом подожгли с умыслом. Родственница Жени алименты на детей получила — может, кто и позарился.
       На месте дома — пепелище. Решил Женя упросить директора сельского клуба поставить три гроба хоть на час в зале. Чтоб люди по-людски простились. А ему: клуб — просветительное учреждение, а также развлекательное. Покойницкое дело сюда никак не подходит.
       — Да где ж прощаться? — вскричал Женя.
       — А где дом был, там и гробы ставь...
       Женя молод и красив. Закончил мореходку. Сейчас тракторист, скотник и на дуде игрец.
       ... Он совсем собрался уходить, но вдруг прикрыл дверь и залпом, как одно предложение, произнес:
       Я помню чудное мгновенье,
       Передо мной явилась ты,
       Как мимолетное виденье,
       Как гений чистой красоты.
       Значит, все это время думал о Пушкине.
       Теперь я знала точно: как наступит просуха, поеду с косихинской подругой к Жене Пьянкову
       
       К нам едет корреспондент
       Ехать пришлось на тракторе, а потом уж попуткой прямо до дома Жени. Это на въезде в село.
       Бригадир отделения собрал доярок, скотников и на утренней планерке объявил:
       — Пьянков, уйдешь сегодня с работы поранее. К тебе московский корреспондент заявится.
       — Ой, — закудахтала Галина Баева, теща Жени. — Женька, ты принародно скажи, что ты украл?
       — Да ничо я не крал...
       — Ну а чего тогда она едет? Ты сам вразуми: если ты ничо не крал, на что ты ей сдался? Сознайся, может, колесо от трактора попер или чо еще?
       Женя молчал. Доярок как ветром сдуло.
       — Девки, вы куда кинулись?
       — Галя, мы подбеливаться пошли. Мало ли что...
       Белили стены, где молодняк содержится.
       К вечеру в нашем доме перебывали все соседи. Кто соленый арбуз принес, кто квашеную капусту. А все больше печали несли.
       У старика-соседа лошадь украли. Он без нее не то что без рук — считай, жизнь отняли. Вся жизнь деда связана с лошадьми. На фронт не взяли, хотя годочком вышел. Не вышел росточком. Оставили конюхом в деревне. Мужиков не было. Он и сейчас ростом некорыстен. Схоронил старуху. А тут новое горе — лошадь украли. Слезьми заливается дед.
       Пришла сводная сестра жены Пьянкова Наталья. Красивая, но замотанная жизнью. Работает в детском саду на трех работах. Зарплата — копейки. Мне предъявляется счет: объяснить, как сегодня можно вырастить и выучить детей.
       Сначала, как я поняла, надо вырастить как минимум трех свиней. Одна свинья уходит на одежду детям в школу. Вторая — на лечение детей, третья — себе в зиму.
       — Вот все ж таки интересно мне знать, чем это вы, Пьянковы, выбились, что к вам журналист заявился в дом? — спрашивает Наталья свою сестру Ольгу.
       — А вот, видать, и выбились, — радостно возвещает Ольга, тряхнув белокурой гривой.
       Детских здесь не платят давно.
       На рождение четвертого ребенка Ольге положены деньги. Сейчас Пьянковым не хватает двух тысяч заплатить за дом. Если промедлят, их выселят. Дом неказистый, но все одно — жить можно. А новорожденный попал в реанимацию, а тут Ольге паспорт менять надо. Фотографию можно сделать только в Косихе. Снова отдай сорок рублей, да и дорога денег стоит. Через полгода Ольга заявилась в собес, а ей сказали:
       — Ты бы до свадьбы еще дотянула... Нет тебе денег...
       Ко мне еще один вопрос: из чего исходят власти, определяя среднемесячный доход сельчан?
       — Подумай своей головой, — не унимается соседка. — Определили, сколько моя корова молока дает... Знаешь, девка, там цифирь такая была — 721 литр. Ну, ладно, пущай семьсот литров. Я согласная. Пущай будет 20 литров, но откуда один литр у них объявился? Откуда он выискался?
       Деревня, в которой я учительствовала, была еще сталинская. Суровая. Жестокая. Но игры с крестьянами, как я поняла, все те же, прежние. Приходят новые поколения и не становятся хозяевами земли, на которой родились деды и прадеды.
       До глубокой ночи ждем Женю с работы. С работы он не пришел. Рано утром Ольга хлещет мужа по щекам. Будит на работу. Я тут как тут со своей обидой. Ольга резко меняет интонацию: он как с фермы шел, так в каждую избу заходил. Рассказывал, что к нему журналист приехал. Ему подавали. Не без того. Вот он к утру и пришел.
       В голосе ни злобы, ни обиды. Вроде все правильно. Так тому и быть.
       
       Сокровенный человек
       ...До автобусной остановки меня провожают Виталий и Серега, старшие дети Пьянкова. Накануне мы до ночи читали букварь. Азарт чтения был вызван моим диктофоном. Его впервые видели в глаза. Едва читающий по слогам Серега готов был повторять тысячу раз один и тот же текст, чтобы стать свидетелем чуда воспроизведения своего голоса и своих ошибок в том числе. В доме из техники — один черно-белый телевизор. Изображение утрачено. «Он у нас теперь радио», — смеется Ольга.
       ...Весенние замерзшие лужи коварны. Серега идет впереди меня, то и дело оглядываясь. «А вы сумеете перейти?» — спрашивает тихо и с такой сокровенностью в голосе, что все эти интонации запечатлеваются в моем сердце, и я уже знаю, что должна еще раз приехать сюда.
       Придумала себе заделье — сделать подарок Виталию к новому учебному году. Часы — вот мечта недостижимая.
       ...Спустя месяц снова мчусь в Новозыряновку, как будто других дел у меня нет. И что же тянет меня в этот покосившийся, не выкупленный у хозяев дом? Какая сила манит под крышу, где ни воды, ни туалета?
       Помимо нищеты и сплошного безденежья, есть нечто в деревенской избе, что указывает тебе на незыблемость и прочность жизненного лада, как бы ни корежила жизнь ее обитателей. Откуда идет это ощущение? От языка ли, каким говорят Пьянков и его теща Галина Баева? Языка в его этической чувствительности, как сказал бы Бродский. А может, это ощущение оттого, что поэт называл задатками духовного рая. Рая, который не состоялся для русского человека, но который существовал и существует в возможности.
       Так или иначе, но я снова в Новозыряновке.
       «Дар напрасный, дар случайный»
       В доме переполох. Сбежал поросенок, которого надо было выкормить в счет долга. Поросенок — циркач. Искали долго. Почти сутки. Нашли на окраине села. Выбился малец из сил.
       На этот раз Женя Пьянков дома не объявился. Я видела его мчащимся через всю деревню то на мотоцикле, то на грузовике. Он сидел за баранкой, обдавая меня густой пылью, а я все недоумевала.
       Виталий, старший сын Жени, больше всех переживал за нашу невстречу.
       — Да стесняется он, — сказал однажды сын про отца. — Стесняется папка наш... Очень...
       — Ой, застеснялся бедняжка... Погляди-ка на него... Залил шары да мотается по селу, — откликнулась Ольга.
       — Да, а ты не заливала шары?
       — Когда это было? Когда?
       — Когда... В Новый год под печкой не ты валялась?
       — Ой, вспомнил Новый год. А кто в Новый год не валяется? Ну хоть одного назови.
       Карта Виталия была бита. Под Новый год валяются под печкой все.
       ...Вышли с Виталием в поле. Спрашиваю, какая у него есть мечта. Он долго медлил. Потом сказал: «Чтоб была работа и мотоцикл». Часы повергли Виталия в восторг, но вскоре я не увидела этих часов на его руке. Они оказались у деда, который шел в ночное. Виталий щедро делился своим даром.
       У деда нынче радость. В прошлый приезд он рассказывал, как в его дежурство украли восемь коров. С него начали высчитывать деньги. «Я помру, а им еще должный останусь», — горько шутил.
       И вот нашлись воры. Из соседнего села.
       Мимо нас пролетел на мотоцикле Женька.
       — ...А все из-за свиньи вышло, — ни с того ни с сего заговорил снова об отце Виталий.
       — Из-за какой свиньи?
       Оказывается, теща одарила Пьянковых поросенком в надежде, что, когда он вырастет, можно его продать и рассчитаться за дом.
       — А тут у бабы опух нашли и в больницу отвезли в Косиху... Мамка перебралась к бабе управляться. Один раз пришла домой, а свиньи той нет. Папка ее зарезал и увез. Погрузили с Егошкиным свинью в мотоциклетную люльку и отъехали.
       Дальше история темная: то ли продали они свинью, то ли пропили. Но однажды, проснувшись в чужом селе, два приятеля увидели: свиньи нет и люльку от мотоцикла кто-то отвинтил. Женька утверждает, что свинью продал, а деньги те в надежном месте.
       — Нет, ты мне их не давай в руки. Ты мне их только покажи, как они выглядывают, — домогалась Ольга.
       — Вот папка думает, что вы из-за той свиньи к нам приехали. В деревне все знают. Вы как только заехали, Егошкины ворота на крюк закинули. Вдруг вы и к ним зайдете. Из-за свиньи все это. Из-за свиньи...
       Потом я бродила по селу с Серегой. Есть в деревне такой тип болезненно печального ребенка. Непонятно, какие условия формируют этот тип. Он кажется чуждым всему, что предлагает деревенская жизнь. Порог чувствительности у таких детей очень низкий.
       Я болела за таких детей в пору своего деревенского учительства. Возможности адаптации к жизни у них нулевые или даже трагические. Сережа был из них. У него потрясающая способность различения цвета, звуков, красок.
       — Ой, Подмарьков заехал, — сказал он однажды, имея в виду председателя колхоза из соседней деревни.
       — А как ты узнал? — спросила я.
       — Его рубаха желтеется в поле. Ни у кого такой рубахи нет. Только у него.
       ...И вспомнилось мне дальнее-предальнее грузинское село Ванати в Южной Осетии. Внуки моей подруги Нателлы жили в подвальном помещении. Сам дом был разбит землетрясением. Света в селе нет годами. Однажды полуторагодовалая девочка завизжала от восторга, показывая ручонкой на чашку с лобио, стоящую у слюдяного оконца. Мы не сразу поняли, что восторг был вызван струйкой пара, идущего от горячего лобио. Струйка странным образом извивалась, порождая причудливый рисунок. Как можно было уловить его в кромешной тьме?
       Какова природа этой детской чувствительности, которая, конечно же, дар?
       Но дар случайный? Дар напрасный? Заныло, застонало сердце мое...
       Вот и Сережин дар никому не нужен. Я так и не поняла, перешел ли Сережа во второй класс. Скорее всего, его оставили на второй год. Наша школа с ее логистикой-шагистикой не оставляет места таким ученикам, как Сережа. Значит, дотянет как-нибудь до седьмого класса... Что потом? Какая-нибудь Чечня... Я видела таких тонкошеих сельских мальчиков на блокпостах Чечни с чирьями от простуды, стертыми ногами.
       И — печаль, неизбывная печаль в глазах. Ничего, кроме печали, нет в этих глазах. Я ни разу не слышала Сережиного смеха. Он с недетским напряжением вглядывается в мир, обнаруживая только в природе отзвук своей душе.
       
       Галина
       ...Вечером собрались в доме Галины Баевой. Мылись в бане. Ели молочную лапшу. О таких женщинах, как Галя, в деревне говорят: баба с проворотом. Быстро дела проворачивает.
       От первого мужа, которого любила, ушла сама. Ходила в соседнее село мать проведать. Пришла чуть живая. Устала. Ну мужик взялся отчитывать. За нее, Галю, болел. А она встала и ушла из дома. Насовсем.
       Через много лет встретилась с Геннадием. Со всей его новой семьей. Он и сейчас готов уйти к Галине. Но она знает — не судьба.
       Рабочий день Галины начинается в пять утра на ферме. Потом непременно вечерняя дойка. Доярок всего две, чтобы было что заработать. Корове надо дать дробленку, нацепить неподъемный доильный аппарат. Раньше то и дело меняли аппараты. Сейчас все куда-то исчезло.
       Техника — вообще на грани фантастики. Купить новый комбайн — это надо заложить все село со всеми его обитателями. Горюче-смазочные материалы сжирают все. Про цены на молоко уже никто на селе не говорит. Устали смеяться над тем, как государство оценивает крестьянский труд.
       — Помяните меня, — говорит бригадир, — скоро начнется эпоха освоения целинных земель. Земли пустуют и погибают. Вот показывали по первой программе немой фильм: мужик бабу запряг вместо лошади, а потом ту бабу хоронил... Близко к тому времени подходим.
       Допоздна сидим на ферме. Мало ли что случится. Может, кто кран откроет и молоко выльется. Такое бывает, когда хотят скрыть воровство. Надо не забыть вовремя принести снег для охлаждения молока. Под густым слоем силоса хранится снег в первозданной холодности и белизне. Это сколько же снега надо заготовить.
       ... Рядом с нами скотник Федор произносит речь в защиту природы. Мой диктофон буксует.
       — Правильная у тебя техника, Эльвира. Федор с сыновьями — известные у нас конокрады.
       ...Природу он защищает... А конь тебе кто?
       Не природа? Природа и есть.
       
       Определение для государства
       ...Наутро еду с шофером Максимом и лаборанткой Анной на молоковозе до Косихи. Спрашиваю у Максима, какая у него зарплата.
       — Ну двести рублей в месяц может выйти... Только на руки их не получить.
       — ... Когда въезжали в деревню, видели, сколько мой мужик натюковал сена? — спрашивает меня Наталья, дочь Галины Баевой. — Рублей на семьсот будет. Только денежки эти на бумаге писаные.
       Наш молоковоз трясет и подбрасывает на ухабах. Максим торопится. В объезд по хорошей дороге ехать не хочет. Едет по прямой.
       В который раз дивлюсь российскому крестьянину, работающему ни за грош, ни за копейку. Чего ему, Максиму, торопиться. Денег-то все равно не дадут.
       Лаборантка Анна получает 120 рублей в месяц.
       — Вот ты мне ответствуй, — пристал один тракторист. — Какое у нас государство? Дай ему определение. Имя ему найди. Без имени нельзя. За восемь лет работы в колхозе — ни копья. Пришел мне край: ребенка надо было везти в больницу. Я пошел на колхозное поле. Набил два мешка семечек. Продал в Барнауле бабкам для их кулечков. Две тысячи у меня получилось.
       Работать от зари до зари — заработать не получается.
       Своровать — вот они тебе денежки в кучке.
       Определение государству я дать не могла. Имя не подыскала, но одна мысль гвоздем засела мне в голову. Мысль о разрыве между жизнью народа и элиты. Не элиты власти, а элиты в собственном смысле этого слова — жизнью интеллигенции. В свое время это гениально подметил Иосиф Бродский.
       Там, в Венеции, он вспоминал старика, приговоренного к вечной ссылке за колоски. И мысль — нерв: никто никогда не узнает об этой судьбе. Дурной знак для нации. Сдается мне, что разрыв этот стал давно свершившимся фактом.
       И то, что презрительно называют пассивностью народа, его неучастием в так называемых демократических процессах страны, по сути есть иная форма бытия, где центральным моментом является выживание в самом изначальном, первичном смысле этого слова.
       Потому что можно и не выжить.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera