Сюжеты

ПОПУГАЙ И ЧУМА

Этот материал вышел в № 33 от 17 Мая 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ПОПУГАЙ И ЧУМА В этой истории читатель найдет избыток чудаков и чудиков, а это добро в литературе ему, очевидно, приелось. Но ведь рассказ наш — воспоминание. Точнее, отрывок из воспоминания. О той городской жизни, среди которой я вырос....


ПОПУГАЙ И ЧУМА
       
       В этой истории читатель найдет избыток чудаков и чудиков, а это добро в литературе ему, очевидно, приелось. Но ведь рассказ наш — воспоминание. Точнее, отрывок из воспоминания. О той городской жизни, среди которой я вырос. Жизнь с ее колоритом в одночасье была загублена войной. Мне остается лишь вспоминать и брюзжать, а в воспоминание всегда лезут люди необычные, как прежде, они с утра пораньше тут как тут — на набережной, где всегда их обыватель опохмелит и даст денег на табак. Их даже баловали в благодарность за то, что чудаки и чудики разнообразили унылую жизнь, которая оживала лишь в курортный сезон: например, Чума пил только марочное «Псоу» и курил дорогой сухумский «Космос», а трижды в день — гаванскую сигару.
       Итак, «Пингвин» и попугай. В доме напротив «Пингвина», кофейни на набережной, где собирались в основном блатные в отставке, как-то появился попугай. Появился попка в самом начале сезона, когда в Сухуме, а тем более на набережной, вверенной Якову Валерьяновичу Гольдину, появлялись люди посторонние. А попугай еще говорил: «Гольдяшка — дурак!». Голос попугая раздавался в глубине комнат за окнами, словно нарочно (а может быть, и нарочно), как раз в тот момент, когда, бывало, Яков Валерьянович Гольдин, начальник портовой милиции, в сопровождении своего, кажется, единственного подчиненного — богатыря-старшины дяди Васи — поравняется с «Пингвином». Проклятый попка жил в доме с куполом, что напротив «Пингвина», в комнатушке под куполом, у Габо-грузчика, кузена Гольдина. Кто-то подарил его Габо-дураку, а скорее всего — расплатился с ним птицей за подвоз на тачке. И поскольку «Гольдяшка — дурак!» было одним из немногочисленных выражений, которые осиливал Габо, говорящая птица не могла ему от него не научиться. Яков Валерьянович знал, что Габо сам произнесет эту фразу для любого. Точно так, когда городская красавица шла по набережной, Габо за тот же рубль мог смутить ее визгом: «Атс-тань!». Так и подумал Гольдяшка тогда, впервые услыхав своими ушами попку еще за день до появления знаменитой байки: что с Габо возьмешь, с дурака, да еще и родственника. К тому же Гольдин это родство «скрывал», то есть пытался игнорировать. (А между тем Гольдин не уехал из патриотических соображений, а Габо — «чтобы не оставить совсем одного Гольдяшку».) И с пернатым этим ни кара начальник поделать не мог: не арестовывать же попугая.
       А теперь о Чуме. В то памятное утро рождения очередной сухумской байки Чума сидел у подножия гостиницы «Рица», под знаменитым балконом, в дверях ресторана, еще не открывшегося. Он был, как всегда, в форме моряка и с гитарой. И пел.
       На этот балкон однажды в середине двадцатых вышел Троцкий, утомленный температурой, которая у него никак не падала, и потому не отправившийся ни на охоту, ни на рыбалку. И начал речь, хотя внизу стоял единственный слушатель — тогда еще маленький дядюшка мой, впоследствии ставший доктором философских наук. Гвидо Джотович стоял под кипарисами, отхлебывая из миски простоквашу, которую ему в качестве некоей стипендии как способному выдавали в кооперативе неподалеку. А Лев Давыдович стремительно вышел на балкон и, не смущаясь малочисленности аудитории, стал толкать речь, как на митинге. Рядом с ним, почесывая затылок, встал совнарком ССР Абхазии Нестор Лакоба, которому вождь только что «с благодарностью возвратил любезное приглашение на охоту».
       Четверть часа спустя пятачок под балконом был запружен обывателями. Троцкий говорил не менее часа. Недавно умер Ленин, потому второй вождь говорил о роли первого вождя в мировой революции. Именно в этот час Гвидо Джотович понял, что ему надо посвятить себя... — словом, он в конце концов стал преподавателем научного коммунизма.
       А в день рождения байки на солнечной набережной было что-то не то. Во-первых, с утра да пораньше тут было множество тихариков. Во-вторых, во всей атмосфере артистической кофейни чувствовалось какое-то напряжение. В-третьих, на прилавке кофевара стоял свежий букет казенных гвоздик. Сам Акоп в новеньком фартуке выглядывал из-за цветов, чувствуя себя по причине фартука и цветов несчастным и опозоренным. Края лепестков гвоздик уже начали привядать от жара печи.
       — Ну что, Репин? Виделся с Грэмом Грином? — хором спросила меня артистическая кофейня.
       И тут же запахло весной. Если повадились именитые гости — пришла весна, сезон.
       Теперь о новом министре внутренних дел. Черная «Волга» с антеннами резко выехала на набережную, на угол, где улица Ленина сливается с прибрежным бульваром, как раз на то место, где когда-то Гвидо Джотович стоял, одиноко слушая Троцкого, а в течение четверти часа утонул в толпе, запрудившей набережную. А на историческом балконе появился в гавайских шортах тот, про которого уже знал весь город: прибалт, а он им был, приехал на отдых первым. Впрочем, увидев черную машину, да еще с антенной, он тут же исчез в номере. Дверь «волжанки» щелкнула, как портсигар, и оттуда выпорхнул новый министр внутренних дел. Его появление было настолько великолепным и значительным, что даже воздух сразу стал разреженный, как после молнии. А по набережной, вдохновенно закинув назад курчавую голову и широко размахивая ручонками, к генералу заспешил начальник портовой милиции, то есть Яков Валерьянович Гольдин, в сопровождении свирепого и рослого старшины дяди Васи. Старшина дядя Вася, в сущности, был единственным подчиненным Гольдина. Гольдина даже называли (за глаза, но он знал это) начальником портового милиционера.
       И начальник портового милиционера опоздал на рапорт.
       А опоздал он вот почему. Министр выпорхнул из машины и стоит — вот; Гольдин строевым шагом скачет — вот; а вот — исторический балкон. Гольдин, всегда страдавший от своего малого роста, подбивал себе каблучки на милицейском ботинке да еще курчавой шевелюрой выигрывал пару см. Но на таких высоких каблучках да еще в ботиночках 36-го размера (тридцать шестого, читатель!) еще надо прошагать. А тут еще в тот момент, когда начальник портовой милиции приблизился к генералу на волнующее расстояние и так и забил, так и застучал ножками по асфальту, совсем как в кино, как раз в этот момент, до него донеслось ненавистное: «Гольдяшка — дурак». Оно раздалось из номера за историческим балконом. Причем это был не попугай. Было ясно, что из-за ширмы гостиничного окна решили Гольдина подразнить, имитируя голос попугая. Гольдин вспомнил, как вчера, когда он проходил мимо ненавистной кофейни «Пингвин», так называемые блатные в отставке привечали какого-то хиппи, кажется, иностранца или по крайней мере прибалта. Одним словом, такого типа, которого если даже заарестуешь через дядю Васю, потом хлопот не оберешься. Хохоча-гогоча, публика как раз рассказывала гостю историю с попкой. Да еще издалека, видать, показали ему Якова Валерьяновича. А сейчас, увидав Гольдина из-за дверей исторического балкона, этот хиппи дерзнул попугаичьим голосом отозваться из глубины номера. Такого уже начальник портовой милиции не собирался терпеть: его сильное тело продолжало шагать, а душа замерла, все поняла и невидимым жестом кинула в номер с балконом старшину дядю Васю. Но, шагая уже без команды души, Гольдяшка промахнулся. И Чума опередил его.
       Вчера Якову Валерьяновичу пришлось смирить гордыню: он прошел мимо «Пингвина», словно ничего и не слышал. Опять же — не арестовывать же всех в кофейне «Пингвин». Придираться же к Габо: избавься, дескать, от птицы! — означало бы для Гольдина выставить себя в еще более смешном свете. Возьмет еще, дурак, и из любви к кузену шею свернет попке: тогда вообще целый эпос сложится в сухумских кофейнях.
       Так-так. Пока мы тут со своим лирическим отступлением, Гольдин строевым шел к новому министру. Не так долго, как нам пришлось рассказывать о Габо и его птице, но все же припозднился начальник портовой милиции: Чума его опередил. Причем совершенно спокойно.
       Чума отложил гитару, поправил на голове бескозырку, приосанился. Еще мгновение — и подтянутый и стройный бомж чеканным шагом направился к подъехавшей машине. Подойдя к изумленному министру, он лихо отдал честь и четко отрапортовал:
       — Менты, вернитесь в кабинеты, потому что Сухум — это город без фраеров, и обстановка тут контролируется полностью.
       И министр, что говорится, повелся. Покосился на Гольдина, запоздало стучавшего каблуками на заднем плане этой нелепой сцены, которая разыгрывалась на глазах утренних кофепийцев, заполнивших все стоячие столики артистической кофейни. Если бы министр был местным человеком и знал бомжа, он бы обратился к нему по имени, пошутил бы — и дело с концом. Но министр лишь недавно был прислан из Тифлиса, тут вообще мало кого знал, не то что городских чудаков, и теперь с ужасом почувствовал, что именно в эту минуту рождается анекдот о нем, который бездельники в кофейне напротив всему городу расскажут, и потом уже кар когда эту историю тут позабудут.
       Начальник милиции Гольдин запаздывал со своим глупым строевым шагом, Чума же, отрапортовав, продолжал стоять, выструнившись и заглядывая в глаза министру, отчего тот, хоть и был в элегантном гражданском костюме, выглядел безнадежным милицейским чином. Сухумский анекдот складывался на славу: генерал сделал худшее, что мог сделать, — он пробормотал: «Вольно!». Это почти дотягивало до шутки: чудак — это сразу видать — рапортует, а генерал, включаясь в игру, говорит: «Вольно!» — что плохого? Да все испортил (считай, добавил превосходный штрих к новоиспеченному анекдоту) Яков Валерьянович. Он наконец-то достучал каблучками до министра. Но поскольку его место было занято, да еще министр сказал: «Вольно!», то ничего лучшего не придумал, как повернуться на каблуках к кофейне и крикнуть туда тоже «Вольно!», словно там стояли не любители утреннего кофе, а милицейский взвод был выстроен по команде «Смирно!». Тоже дотягивало до шутки, но публика в творческом порыве (анекдот рождался) приняла гольдяшкинское «Вольно!» не как смешное, а как смехотворное. И разразилась гомерическим смехом. Анекдот был вчерне завершен.
       Министр, человек неглупый, сделал все что мог, чтобы спасти ситуацию. Он достал портмоне, подарил из него Чуме полтинник (целый полтинник советскими деньгами, читатель!) и отпустил его с миром. Жест в общем-то благородный и остроумный в текущий момент, но какой в перспективе замечательный штрих к анекдоту: в первый же рабочий день генерала Чума раскрутил его аж на полтинник! Затем министр не только не выдал своего раздражения на растерянного Гольдина, но, дружески положив ему руку на плечо, направился к публике, чтобы вместе с нею посмеяться вдоволь над разыгравшейся сценой. А потом с этой публикой познакомиться и запросто пообщаться.
       Да, он мило и долго говорил с людьми, которые тут же кинулись за султанским кофе для министра, сказал, что в город прибыл английский писатель Грэм Грин и потому он подъехал с утра пораньше, чтобы проверить, все ли в порядке на набережной, где иностранец может появиться в любую минуту. Да, у пьющих кофе в артистической кофейне сложился его образ: образ скромного и милого в быту министра, того самого, который, помните, когда еще английский писатель приезжал за рецептом чачи, не успел из «волжанки» выйти, как Чума раскрутил его на десятку. Еще тогда он, введенный в заблуждение военной выправкой Чумы, даже сказал ему: «Вольно!», после чего Гольдяшка прокричал «Вольно!» уже всей артистической кофейне. Даже жанр этой истории был немедленно раскручен Акопом.
       — Кар придумаешь такой анекдот, мерет кунем, да? — сказал он, таким образом сполна отомстив за новый фартук и гвоздики на прилавке.
       
       Даур ЗАНТАРИЯ
      
      
       ОБ АВТОРЕ
       Прозаик Даур Зантария — родом из Абхазии. У него отменная литературная генеалогия: писатель школы Фазиля Искандера, да к тому ж еще и персонаж прозы Андрея Битова. Его рассказы «Взяточник» и «Косуля» «Новая газета» уже публиковала. Первая новелла вызвала множество читательских откликов.
       Проза Даура Зантарии иронична, ярка (как и приличествует автору «черноморской школы») и печальна: это тексты человека, который хотел бы жить — в природе, а ему приходится действовать — в истории.
       Сегодня мы публикуем его новый рассказ.
       Отдел культуры

       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera