Сюжеты

ТРИ ЧАСА С ПЕТРОМ I

Этот материал вышел в № 34 от 21 Мая 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Олег ЯНКОВСКИЙ: Давайте всем миром как-то подымемся От «Тиля» и «Мюнхгаузена» — к «Свифту», пьесе «Чума на оба ваших дома!», «Трехрублевой опере». Чуть ли не каждая новая пьеса романтического остроумца Григория Горина казалась самым...


Олег ЯНКОВСКИЙ: Давайте всем миром как-то подымемся
       

  
       От «Тиля» и «Мюнхгаузена» — к «Свифту», пьесе «Чума на оба ваших дома!», «Трехрублевой опере». Чуть ли не каждая новая пьеса романтического остроумца Григория Горина казалась самым жестким и печальным его текстом. Бывало даже удивительно: к чему? откуда? При таком-то легком, праздничном, карнавальном даровании...
       Вопрос решился окончательно. Автора нет в зале, господа... Титул самой трагической комедии Горина остался за последней его пьесой — «Шут Балакирев». Уже без автора сыграна премьера в «Ленкоме».
       Но призыв к собратьям «Все еще только начинается!» звучит в этой «петровской аллегории» так же твердо, как звучал когда-то в крылатом «Тиле».
       Только теперь драматург и театр говорят о славном будущем, о новой породе героев времени сквозь зубы, сквозь оскомину опыта, «через не могу».
       Тем не менее — говорят. И видимо, почитают это своим долгом
       
       На сцене — сложная конструкция из белых, мощных, грубо обтесанных досок: это мосты и прешпекты Петербурга и пыточная дыба, и райские врата и знак вечной российской перестройки. И все, о чем Горин заметил вскользь в середине 1990-х: «Русские, как известно, долго запрягают, но потом... никуда и не едут.
       Просто запрягают и распрягают, распрягают и запрягают!..
       Это и есть наш ОСОБЫЙ ПУТЬ!»
       Так? На сцене — 1724 год. Последние месяцы эпохи Петра Великого. Коллегия сенаторов менее всего озабочена благом державы. Куртаги и ассамблеи — угрюмое пьянство с «нужными людьми». Придворные дамы зычно хохочут, хвалятся импортной быттехникой из итальянского мрамора, хлопают ее по точеному плечу: «Артемюда... Деметра... Черт ее знает, у Ваньки где-то записано...». Барышни непристойно столбенеют при виде высоких особ. Нелепы и страшны карнавалы, регламентированные приказом плачущей императрицы, — веселиться всем! (А мы как-то вот да не умеем...).
       Жесткая, неблагообразная, заполошная, полупьяная жизнь. Кажется, ничего от великолепия «петровского мифа», от «Саардамского плотника» и «Медного всадника», золота шпилей и трепета парусов.
        И романтический Николай Караченцов выходит на сцену в запьянцовских усах и бриллиантовых звездах Александра Данилыча Меншикова, героя Нарвы, казнокрада и столпа Отечества, чтоб хмыкнуть:
       — Государь Петр Алексеич мост строил, чтоб народ по нему вести. А народ норовит с того моста головой в омут. Может, и не надобен тому народу тот мост, а? А то он с него сосклизывает и сосклизывает...
       На этом фоне, как некий парный барельеф, выступают фигуры Петра Великого (Олег Янковский) и Екатерины Первой (Александра Захарова). Их история тонко написана и отлично сыграна. Роковой адюльтер Екатерины с камергером Виллимом Монсом (Александр Лазарев) играет разве что сюжетообразующую роль. Суть не в нем, а в отношениях двоих.
        Екатерина у Александры Захаровой — немка с могучей жалостью и выносливостью русской бабы, царица этого грубо отесанного Петербурга, измученная страхом и водкой «на гонобобеле» — настоящая вдова Петра. Единственная, кто пытается продолжить его дело после его смерти — отчаянно и неумело. Несмотря на все переломы и перемены, на оголтелое пренебрежение «новых» к собственному прошлому, в Екатерине проступает непобедимое «таинство обрусения». И то женское начало, на котором держится «эта страна», — от Аввакумовой протопопицы до... до... до...
       А еще «эта страна» держится (или держалась) на здравом смысле, неистовстве и желчной присказке и ухмылке таких, как г-н бомбардир.
       Только где эта порода?..
       А что ж главный герой? Увалень и тугодум, солдат Преображенского полка Балакирев (Сергей Фролов) сдан в шутовскую команду Петра I, как в штрафбат. За то, что дурака валял на посту. Ни шиша у Балакирева нет за душой и в послужном списке, кроме дремлющих в обнимку в могучей избе его сознания совести и здравого смысла. А толку-то от Ваниного чистосердечия, философической жилки и нестяжательности?
       Толку нет. Был Балакирев плохим пастухом. Плохим солдатом. Плохим шутом. Не учен. На голландской дудке-фаготе играть боится: кнопок много...
       В общем, он сродни главному национальному богатству — глубине сибирских руд. Шут Балакирев, российский человек эпохи великого перелома, — самородок. Полезное ископаемое в недрах, из которых пока ничто не выплавлено. И уж тем более ничто не выковано.
        Горькая пьеса Григория Горина наделена сложной двойной оптикой. Мы знаем, что будет с этим городом, с этими семьями, с мраморными «Артемюдами». (На сцене они — богатое импортное имущество, взятка шуту, вошедшему в милость у царя. Но через сто лет станут ларами усадеб и строками Пушкина.) Мы знаем, что у героев «Шута Балакирева» (пусть у их потомков) все впереди. А у нас вроде бы все позади: от Кушки до Курил — лишь пепел Клааса по колено.
       ...Все разрешается в ключевой сцене, в центральной аллегории. Балакирев погибает при российском дворе так же нелепо, как и жил. Вновь встречает императора, усталого всероссийского Штольца, на том свете. Башка у шута трещит — «по причине бессмысленной его судьбы». (И еще потому, что Балакирев все-таки жив: стреляли в него тоже на тяп-ляп, неумело и спьяну...)
       И вот по приказу царя увалень лезет по единственной веревке, как по снастям, пыхтя и отдуваясь, с трудом — с того света на этот. Тени мертвых соотечественников с хриплой песней крутят корабельный кабестан, помогая ему. И Петр—Янковский в белой рубахе вдруг рушится на колени и кричит:
       — Господи! Ну помоги же Ты нам, православным дуракам! Ну в последний раз! Давай, Иван!.. Напрягись... Все силы собери... Господи, в последний раз, ну помоги же Ты нам вылезти!
       И крестится крепкой рукой — как морские узлы вяжет.
       А шут Балакирев лезет, пыхтя, по веревке вверх, из тьмы лесов, из топи блат, из сонной одури полуживой Обломовки на десятки миллионов. И — выкарабкивается на свет из царства мертвых.
       Дело рискованное. Как под Нарвой. Все в этой сцене может мгновенно оборваться в убийственную фальшь. Но нет. Крик — настоящий. Эти минуты — уже не «игра о Петре Великом», а публицистическая мистерия. Почти принародный обряд гражданского воскресения...
       И невозможно было не спросить Петра — Олега ЯНКОВСКОГО:
       — Олег Иванович, вам не страшно играть эту сцену? Да и не играть, а при полном зале на коленях молиться вслух за...
       — Нет. Мне х о ч е т с я это говорить, кричать. И хочется выговорить свое отношение к роли. Вы понимаете, что Петра как Петра я не играю, конечно...
       — Мне так не показалось. На сцене — усталый, желчный, но — именно Петр 1724 года. Со здравым смыслом. С усмешкой. С азартом. С отмашкой плотника, привыкшего рубить сплеча.
       — Ну накладочка, усы приклеены... Если даже все это воспринимается как историческая пьеса, в роли важнее совсем другая энергетика. Это слово заезжено, но оно все-таки емкое — там есть гражданская позиция. Я выплескиваю свою боль: человека, живущего в отечестве. Задающего себе вопросы: почему так долго не получается?! Общая боль сконцентрирована в актерском организме, отражается в кристаллике актерского глаза. И я этой энергией делюсь с залом.
       А уж слова «Господи, помоги!» — я их сам повторяю каждый вечер. Прошу о своей семье. О покое в отечестве. Проезжаю мимо восстановленного Христа Спасителя — ловлю себя на словах: «Прости всех нас...».
        Я думаю, что это сидит внутри каждого. Что и Григорий Горин часто говорил так про себя. И Марк Захаров. И я. А уж когда у меня есть возможность вложить слова в уста такого персонажа, обратиться со сцены к такому числу людей...
        Крик Петра — он ведь еще к нам ко всем, безусловно: «Ну давайте как-нибудь... всем миром как-то подымемся». Это легко играть! Морально и духовно — легко. Знаю, что про что. И за что прошу...
       — На молодого, победительного Петра (со своей горожанкой Мартой) был чем-то похож барон Мюнхгаузен. Даже странно, что вы никогда прежде не играли бомбардира...
       — Нет, это была дерзкая идея Григория Горина, который очень переживал, что я мало задействован в театре. И ставил себе еще и задачу — по просьбе Марка Захарова — занять ряд ведущих актеров в этой пьесе. Я думаю, что если бы не Горин, никогда бы мне и в голову не пришло сыграть императора!
       Это была давнишняя его мечта — шутовская трагикомедия о том времени... о том, что же такое в истории российской фигура Петра Первого? Поломал он хребет русскому человеку или наоборот? Страна изменилась, многого достигла — но многое, наверное, и потеряла?
        И «Балакирев» все же не историческая пьеса, а возможность пригласить к сегодняшнему разговору.
       — Оценки современности в «сегодняшнем разговоре» русскому человеку достаточно жесткими никогда не кажутся. Но вот эпоху Петра в каких-то сценах жалеешь: с нее снята позолота. Все-таки это 1724 год, когда и новая столица, и «новые русские» почти обрели очертания: что-то стало получаться! Тот «петровский миф», в который верили и Екатерина Вторая, и Пушкин, тогда уж почти сложился. Жаль его...
       — Я не задумывался, что в России уже было построено к тому времени... И потом, у меня ведь нет возможности увидеть «Шута Балакирева» из зала. Но мне не кажется этот спектакль безвыходно печальным. Вспомните: Петр уходит со сцены окончательно, идет финал. Один на сцене, воскресший шут Балакирев начинает играть на фаготе (на котором он все-таки играть выучился, как ни боялся «голландской дудки»).
        И мелодия композитора Сергея Рудницкого... она многим кажется реквиемом по Грише Горину. А кто-то вспоминает чудесную музыку из «Тиля».
       Но эта финальная мелодия из «Балакирева» — она особенная, такие пишутся не каждый день. И в ней есть свет! И сценография так задумывалась — светлая эта стена, светом залитая сцена. Это как все наше славянское искусство: хэппи-энда у нас никогда нет, но свет в конце тоннеля всегда существует.
       Этот спектакль еще только набирает силу, психологическую зрелость. У всех (особенно у Александры Захаровой в ее исполнении Екатерины) рисунок роли стал проще, а говорит она — так щемяще...
       Ведь Янковский не очень-то похож внешне на Петра. И у Захаровой психофизика совершенно другая: Екатерина была выше, полнее. Но Захарова играет, все время совершенствуя роль.
       Она на последних спектаклях почти все внешнее в рисунке роли сняла (поскольку прожиты почти эти три часа на сцене, и прожиты интенсивно, и уже идет энергетическая помощь от зрительного зала). В сцене, когда Петр и Екатерина только вдвоем (и шут Балакирев в стороне), — самые простые слова. Но она как-то их от себя произносит.
       Когда на персонаже личностная печать, это волнует зал. А личностная печать углубляется с каждым вечером. Слишком мало раз «Балакирев» сыгран пока для такого непростого спектакля. А непростой он не по коллизиям драматургическим, а потому, что каждый (да даже каждый из шутов!) должен боль свою в роль вносить...
       — Олег Иванович, вам не кажется, что неуклюжий Балакирев чем-то очень похож на вашего мятежного героя из «Полетов во сне и наяву»? Только другое время заставило по-другому увидеть этот типаж. Ведь и Макаров, герой 1980-х, мог бы сказать (как Балакирев говорит Петру Первому в за-
       гробном царстве): был я плохим солдатом, плохим пастухом, плохим шутом. И зачем жил — неведомо... А жизнь прошла.
       — Да, конечно. И я, и театр, и Гриша Горин, и Марк Захаров этим вопросом как раз и мучались. И шут Балакирев, конечно, современный герой. Крик этот петровский... сила его, может быть, меняется в зависимости от времени, но крик-то один: «Давай! Напрягись... Все силы собери...»
       Сегодня современного героя нет... да какая разница, если у нас еще с XVIII века те же вопросы стоят и не решены?
       — В вашем фильме «Приходи на меня посмотреть» воспет старый московский дом — с Диккенсом, семейными фотографиями, недобитым английским фаянсом и особым кодексом чести хозяек дома. На вопрос, почему вы так внимательны к этой уходящей натуре, вы ответили: «В принципе я сам из такой семьи...»
       Нынче все биографии размещены в интернете. Ваша начинается так: «Сын сгинувшего в лагерях бывшего штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Павловича Янковского, он родился в 1944 году в казахском городке Джезказгане... гонял в футбол... ужасно стеснялся своей аристократичной бабушки, ее пенсне, броши на ветхой кофточке»...
       Как актер, как кинорежиссер вы не ищете пьесу или сценарий о каком-то ином герое нашего времени? О людях первой половины ХХ века?
       — Старые вещи, как уходящая натура... Конечно. Я помню, как привел впервые в коммунальную комнатку Людмилу Зорину, свою невесту, — познакомить... И все, что осталось от прошлой жизни, все эти штопаные салфеточки, вилки уцелевшие... Можно догадаться, как все выглядело... Но было с е р в и р о в а н о. И моя жена до сих пор об этом вечере помнит.
       И это важно. И очень важно, чтобы семья оставалась семьей. Чтобы собирались все вместе, хотя бы к обеду, хотя бы на даче. Мне это дорого. Я сумел настоять на этом.
       О кино... В качестве режиссера я себя попробовал. Можно говорить, что кино я все-таки люблю другое, нежели то, что я пытался сделать. Но, наверно, авторское, концептуальное кино вы от меня не увидите. А жанр сюжетного кино с хорошей историей мне бы хотелось попробовать еще раз... Хотя «хорошей истории» пока нет. Мы с Михаилом Аграновичем в поисках сюжета.
       Но фильм о России первой половины ХХ века? Нет. Эти мысли были. И горечь была. Но ушла.
       То, о чем я говорю, о чем я кричу со сцены в «Балакиреве», в образе своего персонажа... возвращение какого-то чувства совместности — это очень важно. Важнее, чем фильм о близком прошлом.
       Может быть, мы действительно делаем только первые шаги в новом времени. (В том числе и в новом кинематографе, и в театре, и в отношениях со зрителем). Мы пережили слишком много разных перемен.
       Я даже не могу сформулировать аналогию... Ну вот: человек, который не мог долго говорить, начинает говорить. Человек, который не ходил, после какого-то перелома, заново начинает учиться ходить. И он пойдет! У него есть этот навык в организме, есть сигнал от мозга. Но он долго не ходил. Ему нужен костыль, потом — тросточка. Потом он способен будет осиливать малые расстояния... Но, в конце концов, все встанет на свои места.
       — И в ключевой сцене «Шута Балакирева» вы об этом взываете к залу и об этом просите высшие силы...
       — Да. И это также нужно сказать, и я чувствую это сегодня так же сильно, как чувствовал когда-то слова барона Мюнхгаузена: «Вы улыбайтесь, господа, улыбайтесь!»
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera