Сюжеты

ТРИ ЧАСА С ПЕТРОМ I

Этот материал вышел в № 34 от 21 Мая 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Олег ЯНКОВСКИЙ: Давайте всем миром как-то подымемся От «Тиля» и «Мюнхгаузена» — к «Свифту», пьесе «Чума на оба ваших дома!», «Трехрублевой опере». Чуть ли не каждая новая пьеса романтического остроумца Григория Горина казалась самым...


Олег ЯНКОВСКИЙ: Давайте всем миром как-то подымемся
       

  
       От «Тиля» и «Мюнхгаузена» — к «Свифту», пьесе «Чума на оба ваших дома!», «Трехрублевой опере». Чуть ли не каждая новая пьеса романтического остроумца Григория Горина казалась самым жестким и печальным его текстом. Бывало даже удивительно: к чему? откуда? При таком-то легком, праздничном, карнавальном даровании...
       Вопрос решился окончательно. Автора нет в зале, господа... Титул самой трагической комедии Горина остался за последней его пьесой — «Шут Балакирев». Уже без автора сыграна премьера в «Ленкоме».
       Но призыв к собратьям «Все еще только начинается!» звучит в этой «петровской аллегории» так же твердо, как звучал когда-то в крылатом «Тиле».
       Только теперь драматург и театр говорят о славном будущем, о новой породе героев времени сквозь зубы, сквозь оскомину опыта, «через не могу».
       Тем не менее — говорят. И видимо, почитают это своим долгом
       
       На сцене — сложная конструкция из белых, мощных, грубо обтесанных досок: это мосты и прешпекты Петербурга и пыточная дыба, и райские врата и знак вечной российской перестройки. И все, о чем Горин заметил вскользь в середине 1990-х: «Русские, как известно, долго запрягают, но потом... никуда и не едут.
       Просто запрягают и распрягают, распрягают и запрягают!..
       Это и есть наш ОСОБЫЙ ПУТЬ!»
       Так? На сцене — 1724 год. Последние месяцы эпохи Петра Великого. Коллегия сенаторов менее всего озабочена благом державы. Куртаги и ассамблеи — угрюмое пьянство с «нужными людьми». Придворные дамы зычно хохочут, хвалятся импортной быттехникой из итальянского мрамора, хлопают ее по точеному плечу: «Артемюда... Деметра... Черт ее знает, у Ваньки где-то записано...». Барышни непристойно столбенеют при виде высоких особ. Нелепы и страшны карнавалы, регламентированные приказом плачущей императрицы, — веселиться всем! (А мы как-то вот да не умеем...).
       Жесткая, неблагообразная, заполошная, полупьяная жизнь. Кажется, ничего от великолепия «петровского мифа», от «Саардамского плотника» и «Медного всадника», золота шпилей и трепета парусов.
        И романтический Николай Караченцов выходит на сцену в запьянцовских усах и бриллиантовых звездах Александра Данилыча Меншикова, героя Нарвы, казнокрада и столпа Отечества, чтоб хмыкнуть:
       — Государь Петр Алексеич мост строил, чтоб народ по нему вести. А народ норовит с того моста головой в омут. Может, и не надобен тому народу тот мост, а? А то он с него сосклизывает и сосклизывает...
       На этом фоне, как некий парный барельеф, выступают фигуры Петра Великого (Олег Янковский) и Екатерины Первой (Александра Захарова). Их история тонко написана и отлично сыграна. Роковой адюльтер Екатерины с камергером Виллимом Монсом (Александр Лазарев) играет разве что сюжетообразующую роль. Суть не в нем, а в отношениях двоих.
        Екатерина у Александры Захаровой — немка с могучей жалостью и выносливостью русской бабы, царица этого грубо отесанного Петербурга, измученная страхом и водкой «на гонобобеле» — настоящая вдова Петра. Единственная, кто пытается продолжить его дело после его смерти — отчаянно и неумело. Несмотря на все переломы и перемены, на оголтелое пренебрежение «новых» к собственному прошлому, в Екатерине проступает непобедимое «таинство обрусения». И то женское начало, на котором держится «эта страна», — от Аввакумовой протопопицы до... до... до...
       А еще «эта страна» держится (или держалась) на здравом смысле, неистовстве и желчной присказке и ухмылке таких, как г-н бомбардир.
       Только где эта порода?..
       А что ж главный герой? Увалень и тугодум, солдат Преображенского полка Балакирев (Сергей Фролов) сдан в шутовскую команду Петра I, как в штрафбат. За то, что дурака валял на посту. Ни шиша у Балакирева нет за душой и в послужном списке, кроме дремлющих в обнимку в могучей избе его сознания совести и здравого смысла. А толку-то от Ваниного чистосердечия, философической жилки и нестяжательности?
       Толку нет. Был Балакирев плохим пастухом. Плохим солдатом. Плохим шутом. Не учен. На голландской дудке-фаготе играть боится: кнопок много...
       В общем, он сродни главному национальному богатству — глубине сибирских руд. Шут Балакирев, российский человек эпохи великого перелома, — самородок. Полезное ископаемое в недрах, из которых пока ничто не выплавлено. И уж тем более ничто не выковано.
        Горькая пьеса Григория Горина наделена сложной двойной оптикой. Мы знаем, что будет с этим городом, с этими семьями, с мраморными «Артемюдами». (На сцене они — богатое импортное имущество, взятка шуту, вошедшему в милость у царя. Но через сто лет станут ларами усадеб и строками Пушкина.) Мы знаем, что у героев «Шута Балакирева» (пусть у их потомков) все впереди. А у нас вроде бы все позади: от Кушки до Курил — лишь пепел Клааса по колено.
       ...Все разрешается в ключевой сцене, в центральной аллегории. Балакирев погибает при российском дворе так же нелепо, как и жил. Вновь встречает императора, усталого всероссийского Штольца, на том свете. Башка у шута трещит — «по причине бессмысленной его судьбы». (И еще потому, что Балакирев все-таки жив: стреляли в него тоже на тяп-ляп, неумело и спьяну...)
       И вот по приказу царя увалень лезет по единственной веревке, как по снастям, пыхтя и отдуваясь, с трудом — с того света на этот. Тени мертвых соотечественников с хриплой песней крутят корабельный кабестан, помогая ему. И Петр—Янковский в белой рубахе вдруг рушится на колени и кричит:
       — Господи! Ну помоги же Ты нам, православным дуракам! Ну в последний раз! Давай, Иван!.. Напрягись... Все силы собери... Господи, в последний раз, ну помоги же Ты нам вылезти!
       И крестится крепкой рукой — как морские узлы вяжет.
       А шут Балакирев лезет, пыхтя, по веревке вверх, из тьмы лесов, из топи блат, из сонной одури полуживой Обломовки на десятки миллионов. И — выкарабкивается на свет из царства мертвых.
       Дело рискованное. Как под Нарвой. Все в этой сцене может мгновенно оборваться в убийственную фальшь. Но нет. Крик — настоящий. Эти минуты — уже не «игра о Петре Великом», а публицистическая мистерия. Почти принародный обряд гражданского воскресения...
       И невозможно было не спросить Петра — Олега ЯНКОВСКОГО:
       — Олег Иванович, вам не страшно играть эту сцену? Да и не играть, а при полном зале на коленях молиться вслух за...
       — Нет. Мне х о ч е т с я это говорить, кричать. И хочется выговорить свое отношение к роли. Вы понимаете, что Петра как Петра я не играю, конечно...
       — Мне так не показалось. На сцене — усталый, желчный, но — именно Петр 1724 года. Со здравым смыслом. С усмешкой. С азартом. С отмашкой плотника, привыкшего рубить сплеча.
       — Ну накладочка, усы приклеены... Если даже все это воспринимается как историческая пьеса, в роли важнее совсем другая энергетика. Это слово заезжено, но оно все-таки емкое — там есть гражданская позиция. Я выплескиваю свою боль: человека, живущего в отечестве. Задающего себе вопросы: почему так долго не получается?! Общая боль сконцентрирована в актерском организме, отражается в кристаллике актерского глаза. И я этой энергией делюсь с залом.
       А уж слова «Господи, помоги!» — я их сам повторяю каждый вечер. Прошу о своей семье. О покое в отечестве. Проезжаю мимо восстановленного Христа Спасителя — ловлю себя на словах: «Прости всех нас...».
        Я думаю, что это сидит внутри каждого. Что и Григорий Горин часто говорил так про себя. И Марк Захаров. И я. А уж когда у меня есть возможность вложить слова в уста такого персонажа, обратиться со сцены к такому числу людей...
        Крик Петра — он ведь еще к нам ко всем, безусловно: «Ну давайте как-нибудь... всем миром как-то подымемся». Это легко играть! Морально и духовно — легко. Знаю, что про что. И за что прошу...
       — На молодого, победительного Петра (со своей горожанкой Мартой) был чем-то похож барон Мюнхгаузен. Даже странно, что вы никогда прежде не играли бомбардира...
       — Нет, это была дерзкая идея Григория Горина, который очень переживал, что я мало задействован в театре. И ставил себе еще и задачу — по просьбе Марка Захарова — занять ряд ведущих актеров в этой пьесе. Я думаю, что если бы не Горин, никогда бы мне и в голову не пришло сыграть императора!
       Это была давнишняя его мечта — шутовская трагикомедия о том времени... о том, что же такое в истории российской фигура Петра Первого? Поломал он хребет русскому человеку или наоборот? Страна изменилась, многого достигла — но многое, наверное, и потеряла?
        И «Балакирев» все же не историческая пьеса, а возможность пригласить к сегодняшнему разговору.
       — Оценки современности в «сегодняшнем разговоре» русскому человеку достаточно жесткими никогда не кажутся. Но вот эпоху Петра в каких-то сценах жалеешь: с нее снята позолота. Все-таки это 1724 год, когда и новая столица, и «новые русские» почти обрели очертания: что-то стало получаться! Тот «петровский миф», в который верили и Екатерина Вторая, и Пушкин, тогда уж почти сложился. Жаль его...
       — Я не задумывался, что в России уже было построено к тому времени... И потом, у меня ведь нет возможности увидеть «Шута Балакирева» из зала. Но мне не кажется этот спектакль безвыходно печальным. Вспомните: Петр уходит со сцены окончательно, идет финал. Один на сцене, воскресший шут Балакирев начинает играть на фаготе (на котором он все-таки играть выучился, как ни боялся «голландской дудки»).
        И мелодия композитора Сергея Рудницкого... она многим кажется реквиемом по Грише Горину. А кто-то вспоминает чудесную музыку из «Тиля».
       Но эта финальная мелодия из «Балакирева» — она особенная, такие пишутся не каждый день. И в ней есть свет! И сценография так задумывалась — светлая эта стена, светом залитая сцена. Это как все наше славянское искусство: хэппи-энда у нас никогда нет, но свет в конце тоннеля всегда существует.
       Этот спектакль еще только набирает силу, психологическую зрелость. У всех (особенно у Александры Захаровой в ее исполнении Екатерины) рисунок роли стал проще, а говорит она — так щемяще...
       Ведь Янковский не очень-то похож внешне на Петра. И у Захаровой психофизика совершенно другая: Екатерина была выше, полнее. Но Захарова играет, все время совершенствуя роль.
       Она на последних спектаклях почти все внешнее в рисунке роли сняла (поскольку прожиты почти эти три часа на сцене, и прожиты интенсивно, и уже идет энергетическая помощь от зрительного зала). В сцене, когда Петр и Екатерина только вдвоем (и шут Балакирев в стороне), — самые простые слова. Но она как-то их от себя произносит.
       Когда на персонаже личностная печать, это волнует зал. А личностная печать углубляется с каждым вечером. Слишком мало раз «Балакирев» сыгран пока для такого непростого спектакля. А непростой он не по коллизиям драматургическим, а потому, что каждый (да даже каждый из шутов!) должен боль свою в роль вносить...
       — Олег Иванович, вам не кажется, что неуклюжий Балакирев чем-то очень похож на вашего мятежного героя из «Полетов во сне и наяву»? Только другое время заставило по-другому увидеть этот типаж. Ведь и Макаров, герой 1980-х, мог бы сказать (как Балакирев говорит Петру Первому в за-
       гробном царстве): был я плохим солдатом, плохим пастухом, плохим шутом. И зачем жил — неведомо... А жизнь прошла.
       — Да, конечно. И я, и театр, и Гриша Горин, и Марк Захаров этим вопросом как раз и мучались. И шут Балакирев, конечно, современный герой. Крик этот петровский... сила его, может быть, меняется в зависимости от времени, но крик-то один: «Давай! Напрягись... Все силы собери...»
       Сегодня современного героя нет... да какая разница, если у нас еще с XVIII века те же вопросы стоят и не решены?
       — В вашем фильме «Приходи на меня посмотреть» воспет старый московский дом — с Диккенсом, семейными фотографиями, недобитым английским фаянсом и особым кодексом чести хозяек дома. На вопрос, почему вы так внимательны к этой уходящей натуре, вы ответили: «В принципе я сам из такой семьи...»
       Нынче все биографии размещены в интернете. Ваша начинается так: «Сын сгинувшего в лагерях бывшего штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка Ивана Павловича Янковского, он родился в 1944 году в казахском городке Джезказгане... гонял в футбол... ужасно стеснялся своей аристократичной бабушки, ее пенсне, броши на ветхой кофточке»...
       Как актер, как кинорежиссер вы не ищете пьесу или сценарий о каком-то ином герое нашего времени? О людях первой половины ХХ века?
       — Старые вещи, как уходящая натура... Конечно. Я помню, как привел впервые в коммунальную комнатку Людмилу Зорину, свою невесту, — познакомить... И все, что осталось от прошлой жизни, все эти штопаные салфеточки, вилки уцелевшие... Можно догадаться, как все выглядело... Но было с е р в и р о в а н о. И моя жена до сих пор об этом вечере помнит.
       И это важно. И очень важно, чтобы семья оставалась семьей. Чтобы собирались все вместе, хотя бы к обеду, хотя бы на даче. Мне это дорого. Я сумел настоять на этом.
       О кино... В качестве режиссера я себя попробовал. Можно говорить, что кино я все-таки люблю другое, нежели то, что я пытался сделать. Но, наверно, авторское, концептуальное кино вы от меня не увидите. А жанр сюжетного кино с хорошей историей мне бы хотелось попробовать еще раз... Хотя «хорошей истории» пока нет. Мы с Михаилом Аграновичем в поисках сюжета.
       Но фильм о России первой половины ХХ века? Нет. Эти мысли были. И горечь была. Но ушла.
       То, о чем я говорю, о чем я кричу со сцены в «Балакиреве», в образе своего персонажа... возвращение какого-то чувства совместности — это очень важно. Важнее, чем фильм о близком прошлом.
       Может быть, мы действительно делаем только первые шаги в новом времени. (В том числе и в новом кинематографе, и в театре, и в отношениях со зрителем). Мы пережили слишком много разных перемен.
       Я даже не могу сформулировать аналогию... Ну вот: человек, который не мог долго говорить, начинает говорить. Человек, который не ходил, после какого-то перелома, заново начинает учиться ходить. И он пойдет! У него есть этот навык в организме, есть сигнал от мозга. Но он долго не ходил. Ему нужен костыль, потом — тросточка. Потом он способен будет осиливать малые расстояния... Но, в конце концов, все встанет на свои места.
       — И в ключевой сцене «Шута Балакирева» вы об этом взываете к залу и об этом просите высшие силы...
       — Да. И это также нужно сказать, и я чувствую это сегодня так же сильно, как чувствовал когда-то слова барона Мюнхгаузена: «Вы улыбайтесь, господа, улыбайтесь!»
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera