Сюжеты

XXXXXXXX

Этот материал вышел в № 40 от 14 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Я недавно в суд наведалась, давно не была. Процессы были тоскливые — кражи кошельков. И в антракте я пошла искать буфет. Спросила в дежурке у милиционера. Юноша в погонах строго на меня смотрит и сурово говорит: «В суде буфетов не бывает»....


       

   
       Я недавно в суд наведалась, давно не была. Процессы были тоскливые — кражи кошельков. И в антракте я пошла искать буфет. Спросила в дежурке у милиционера. Юноша в погонах строго на меня смотрит и сурово говорит: «В суде буфетов не бывает». Я — растерянно: «А что, здесь не люди работают?» Он не нашелся с ответом, а из-за шкафа высунулся его напарник посмотреть, кто чушь спрашивает.
       Фраза дежурного застряла в уме как заноза: а почему, собственно, не бывает. Тут свидетели и потерпевшие часами ждут в коридорах, и чья-то родня сознание теряет, тут несудимые стоят в очереди у окошка «Архив», да и сами судейские не железные, по четыре процесса высиживают всухую и натощак. Хоть бы кто подумал: голодный судья объективен? Или будет комкать дело? И всякое возражение, заминка, плач будут его бесить? Нам с вами нужен раздраженный судья? Мне — нет.
       Сейчас принято сравнивать и перенимать. Помню убранство обычного районного суда на окраине Стокгольма (местный коллега взял с собой посмотреть). Ну ладно картины и живые цветы в зале суда, бархатные диваны и прозрачные столики в залах ожидания, этот коммунизм нам глубоко чужд, но простые автоматы вдоль стены — чай, кофе, соки, бутерброды в упаковке — это почему нельзя? А вот почему: наш суд — заведение пока не человеческое.
       Эту гипотезу нашла интуитивно, не зная доказательств. Хочу вывести их в процессе написания заметки. Беру ближний круг. Почему юноша не равнодушно ответил, а сурово, и как бы поучал меня? Будь он старый вертухай, который подрабатывает к пенсии, и повадки цепного пса еше при нем («какой, к дьяволу, буфет в камере пыток»), тогда понятно. Но молодой, откуда он-то знает, что чай с ватрушкой — излишество в суде? Или его дед был из тех конвойных и успел привить семье трепет? (Не получается... Пусть у него дед особый, а напарник почему окаменел? Два деда — перебор.)
       (Остается головой в омут.) Страна еще опутана колючей проволокой. ГУЛАГ ушел в книжки по истории, но дух его жив. Да и прописка по старым адресам не аннулирована. И потому суд — не то место, где сперва р а с с у д я т, а потом осудят или о п р а в д а ю т, — но заведомо учреждение к а р а т е л ь н о е (как и было при усатом). Процент оправдательных приговоров у нас — ноль целых с мелочью (в Америке — каждый пятый). А значит, трепещи сюда входящий, ты виноват, неизвестно, в чем, но в чем-нибудь виноват, если покопаться (принцип ЧК). Наш суд — как бы предбанник тюрьмы и зоны. То есть заранее должен устрашать — он и устрашает нечистыми лестницами, голыми коридорами, чудовищным сортиром. Даже объявление на стене по-нищенски злобное: «Требуется уборщица. Оклад 210 рублей». (За спиной женский шепот: «За один зал или за весь дом?» — «Черт их знает».) Общее впечатление от визита сюда — вошел, будто влип в историю, надо бежать. Какие там ватрушки!
       Однако для какого-то типа людей работа в таком месте привлекательна. Мрачность заведения механически повышает статус человека. Из нуля (такая у него самооценка) он станоится единицей. Иначе зачем бы сюда наниматься добровольно?
       (У омута нет дна, можно еще вглубь уйти). Наш суд — остаток чего-то языческого, каменная баба, у которой можно только просить, но она не ответит, слышала или нет. Судья — не бог, но идол, а в них еще верят поголовно (на днях по ТВ видела, как школа венки в реку бросает — гадание во главе с учительшей). Чего ж о судье толковать, он приговор пишет и бормочет: «Ну что, пять с хвостом или шесть?» Кому-то этот «хвост» — кусок жизни, то ли грешной, то ли святой.
       ...А вот судья на подоконнике тайком (чтобы случайный посетитель не увидел в нем обычного человека) в тарелку овсянки из пачки насыпал и, кипятком разбавляя, говорит себе: «Ну отрава...» Спрашиваю, может, кефиром лучше. «Что вы, мне уже ничего нельзя, желудок полетел...» А ему чуть за 30... Он вышел из дома, не было восьми, а теперь пятый час, и это первый перерыв. Секретарь, не отрываясь от компьютера: «А меня вообще мутит», — и откусывает вафлю, лежалый запах которой наполняет 8-метровую комнатку, где еще два заседателя жалостливо молчат. Меня не стесняются, потому что, не найдя буфета, я высказалась об их режиме без купюр, как принято у газетчиков. Вздыхали горестно. Прокурор залетел, глазами спросил поесть, показали овсянку, он гримасу состроил и вылетел. На вопрос, чего из дома не носят, посмотрели, как на чумовую: ну да, я забыла, они же не живые с потребностями, а ходячая функция государства, разве что в джинсах.
       Хотела утаить, как они в туалет не имели права выйти («Адвокат опротестует приговор, раз вышли, значит, могли деньги взять». Я не поверила, мне толстенный УПК показывают: «Читайте сами». Что за полоумные это сочиняли, сами себе не верят. Или тогда унитаз бы поставили в судейской, хоть за занавеской, как в женской камере, в мужской он у всех на виду стоит, один на сорок жильцов.) Но что же делать, если заседателю невтерпеж? Решили так: запустим всех в зал, подсудимого в клетку, а сами дружно выйдем на две минуты. И пошли, чуть ли не за руки держась, глаза — долу, как преступники.Ужас какой-то.
       Ну и что там о судебной реформе толкуют, я не расслышала. Судья сменяем или несменяем, прокурор расследует или надзирает, эти качели уже десятки лет туда-сюда ходят, а толку? Пока судья не человек, уж тем более мы все, которых вдруг занесло туда, где буфетов не бывает, а значит, и сортиров не требуется, ничего не будет, кроме словесного треска за огромные деньги (наши с вами, между прочим).
       ...Ухожу вниз по лестнице, а в памяти картинка всплывает: «Кто эти люди?» — спрашиваю у шведского судьи (три богатыря в цветных адидасах, беседуя не торопясь, пересекают рекреацию и входят в зал суда). «Эти в желтом ведут того, что в голубом, убийцу», — отвечает. — «А где конвой, собаки?» — «Что вы, конвой дорого стоит, кто же ему платить будет, ничего, ребята удержат». — «А если он в окно прыгнет, у вас даже решеток нет!» — «Пусть прыгает, здесь пятый этаж». Судья смеется (он и на процессе был смешлив, доказывая юной мошеннице, что она его не убедила). А коллега добавил, что всех тяжелых судят здесь, наверху, поднимая их на особых лифтах. Тут ко мне снова уныние пришло: особые лифты, дорогой конвой — это опять не про нас, мы уборщицу за 210 рэ обыскались.
       Мои мысли прервал окрик: «Все к стене! Дорогу!» Вжалась в стену. Мимо меня двое дешевых ковойных ведут вообще ничего не стоящего испуганного разбойника.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera