Сюжеты

XXXXXXXX

Этот материал вышел в № 40 от 14 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Я недавно в суд наведалась, давно не была. Процессы были тоскливые — кражи кошельков. И в антракте я пошла искать буфет. Спросила в дежурке у милиционера. Юноша в погонах строго на меня смотрит и сурово говорит: «В суде буфетов не бывает»....


       

   
       Я недавно в суд наведалась, давно не была. Процессы были тоскливые — кражи кошельков. И в антракте я пошла искать буфет. Спросила в дежурке у милиционера. Юноша в погонах строго на меня смотрит и сурово говорит: «В суде буфетов не бывает». Я — растерянно: «А что, здесь не люди работают?» Он не нашелся с ответом, а из-за шкафа высунулся его напарник посмотреть, кто чушь спрашивает.
       Фраза дежурного застряла в уме как заноза: а почему, собственно, не бывает. Тут свидетели и потерпевшие часами ждут в коридорах, и чья-то родня сознание теряет, тут несудимые стоят в очереди у окошка «Архив», да и сами судейские не железные, по четыре процесса высиживают всухую и натощак. Хоть бы кто подумал: голодный судья объективен? Или будет комкать дело? И всякое возражение, заминка, плач будут его бесить? Нам с вами нужен раздраженный судья? Мне — нет.
       Сейчас принято сравнивать и перенимать. Помню убранство обычного районного суда на окраине Стокгольма (местный коллега взял с собой посмотреть). Ну ладно картины и живые цветы в зале суда, бархатные диваны и прозрачные столики в залах ожидания, этот коммунизм нам глубоко чужд, но простые автоматы вдоль стены — чай, кофе, соки, бутерброды в упаковке — это почему нельзя? А вот почему: наш суд — заведение пока не человеческое.
       Эту гипотезу нашла интуитивно, не зная доказательств. Хочу вывести их в процессе написания заметки. Беру ближний круг. Почему юноша не равнодушно ответил, а сурово, и как бы поучал меня? Будь он старый вертухай, который подрабатывает к пенсии, и повадки цепного пса еше при нем («какой, к дьяволу, буфет в камере пыток»), тогда понятно. Но молодой, откуда он-то знает, что чай с ватрушкой — излишество в суде? Или его дед был из тех конвойных и успел привить семье трепет? (Не получается... Пусть у него дед особый, а напарник почему окаменел? Два деда — перебор.)
       (Остается головой в омут.) Страна еще опутана колючей проволокой. ГУЛАГ ушел в книжки по истории, но дух его жив. Да и прописка по старым адресам не аннулирована. И потому суд — не то место, где сперва р а с с у д я т, а потом осудят или о п р а в д а ю т, — но заведомо учреждение к а р а т е л ь н о е (как и было при усатом). Процент оправдательных приговоров у нас — ноль целых с мелочью (в Америке — каждый пятый). А значит, трепещи сюда входящий, ты виноват, неизвестно, в чем, но в чем-нибудь виноват, если покопаться (принцип ЧК). Наш суд — как бы предбанник тюрьмы и зоны. То есть заранее должен устрашать — он и устрашает нечистыми лестницами, голыми коридорами, чудовищным сортиром. Даже объявление на стене по-нищенски злобное: «Требуется уборщица. Оклад 210 рублей». (За спиной женский шепот: «За один зал или за весь дом?» — «Черт их знает».) Общее впечатление от визита сюда — вошел, будто влип в историю, надо бежать. Какие там ватрушки!
       Однако для какого-то типа людей работа в таком месте привлекательна. Мрачность заведения механически повышает статус человека. Из нуля (такая у него самооценка) он станоится единицей. Иначе зачем бы сюда наниматься добровольно?
       (У омута нет дна, можно еще вглубь уйти). Наш суд — остаток чего-то языческого, каменная баба, у которой можно только просить, но она не ответит, слышала или нет. Судья — не бог, но идол, а в них еще верят поголовно (на днях по ТВ видела, как школа венки в реку бросает — гадание во главе с учительшей). Чего ж о судье толковать, он приговор пишет и бормочет: «Ну что, пять с хвостом или шесть?» Кому-то этот «хвост» — кусок жизни, то ли грешной, то ли святой.
       ...А вот судья на подоконнике тайком (чтобы случайный посетитель не увидел в нем обычного человека) в тарелку овсянки из пачки насыпал и, кипятком разбавляя, говорит себе: «Ну отрава...» Спрашиваю, может, кефиром лучше. «Что вы, мне уже ничего нельзя, желудок полетел...» А ему чуть за 30... Он вышел из дома, не было восьми, а теперь пятый час, и это первый перерыв. Секретарь, не отрываясь от компьютера: «А меня вообще мутит», — и откусывает вафлю, лежалый запах которой наполняет 8-метровую комнатку, где еще два заседателя жалостливо молчат. Меня не стесняются, потому что, не найдя буфета, я высказалась об их режиме без купюр, как принято у газетчиков. Вздыхали горестно. Прокурор залетел, глазами спросил поесть, показали овсянку, он гримасу состроил и вылетел. На вопрос, чего из дома не носят, посмотрели, как на чумовую: ну да, я забыла, они же не живые с потребностями, а ходячая функция государства, разве что в джинсах.
       Хотела утаить, как они в туалет не имели права выйти («Адвокат опротестует приговор, раз вышли, значит, могли деньги взять». Я не поверила, мне толстенный УПК показывают: «Читайте сами». Что за полоумные это сочиняли, сами себе не верят. Или тогда унитаз бы поставили в судейской, хоть за занавеской, как в женской камере, в мужской он у всех на виду стоит, один на сорок жильцов.) Но что же делать, если заседателю невтерпеж? Решили так: запустим всех в зал, подсудимого в клетку, а сами дружно выйдем на две минуты. И пошли, чуть ли не за руки держась, глаза — долу, как преступники.Ужас какой-то.
       Ну и что там о судебной реформе толкуют, я не расслышала. Судья сменяем или несменяем, прокурор расследует или надзирает, эти качели уже десятки лет туда-сюда ходят, а толку? Пока судья не человек, уж тем более мы все, которых вдруг занесло туда, где буфетов не бывает, а значит, и сортиров не требуется, ничего не будет, кроме словесного треска за огромные деньги (наши с вами, между прочим).
       ...Ухожу вниз по лестнице, а в памяти картинка всплывает: «Кто эти люди?» — спрашиваю у шведского судьи (три богатыря в цветных адидасах, беседуя не торопясь, пересекают рекреацию и входят в зал суда). «Эти в желтом ведут того, что в голубом, убийцу», — отвечает. — «А где конвой, собаки?» — «Что вы, конвой дорого стоит, кто же ему платить будет, ничего, ребята удержат». — «А если он в окно прыгнет, у вас даже решеток нет!» — «Пусть прыгает, здесь пятый этаж». Судья смеется (он и на процессе был смешлив, доказывая юной мошеннице, что она его не убедила). А коллега добавил, что всех тяжелых судят здесь, наверху, поднимая их на особых лифтах. Тут ко мне снова уныние пришло: особые лифты, дорогой конвой — это опять не про нас, мы уборщицу за 210 рэ обыскались.
       Мои мысли прервал окрик: «Все к стене! Дорогу!» Вжалась в стену. Мимо меня двое дешевых ковойных ведут вообще ничего не стоящего испуганного разбойника.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera