Сюжеты

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К РАССТРЕЛАМ

Этот материал вышел в № 41 от 18 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

В 2002 году в России снова будут выносить смертные приговоры. Как и раньше, расстрелы обреченных окружены завесой секретности Спасибо генсеку Совета Европы Вальтеру Швиммеру: если бы не его приезд в Москву, мы бы знать не знали, что нам...


В 2002 году в России снова будут выносить смертные приговоры. Как и раньше, расстрелы обреченных окружены завесой секретности
       

  
       Спасибо генсеку Совета Европы Вальтеру Швиммеру: если бы не его приезд в Москву, мы бы знать не знали, что нам делать с самыми кровавыми бандитами. А ведь сначала милый такой пошел разговор: как тут у вас с правами человека? В Чечне, например?
       К таким любопытным в Москве привыкли, большие кремлевские чины уже не тушуются, как поначалу бывало, а сами идут в атаку. Первым на этот раз был министр юстиции Юрий Чайка.
       Разговор пошел интересный. Швиммер, значит, о правах человека, а Чайка ему в ответ: осточертел нам мораторий на смертную казнь, чеченские террористы вполне заслужили пулю в затылок.
       Чайка даже разоткровенничался: я, говорит, всегда был против расстрельных статей, двумя руками поддерживал мораторий на казни, а сейчас вот никак не могу и свою позицию в связи с последними событиями в Чечне переосмысливаю. Тут же довод: «Террористы, на совести которых ни в чем не повинные убитые дети и старики, не могут называться людьми и потому заслуживают самого сурового наказания». И горячился дальше: «Международные террористы, которые взрывают дома, приговариваются к пожизненному заключению, а родственники их жертв как налогоплательщики должны их содержать, делиться с ними хлебом. Насколько это гуманно и вписывается в норму морали?»
       Согласитесь: не так уж часто правовед, а тем более главный, позволяет себе такой всплеск эмоций, такой отчаянный порыв души: хлеб, который жертвы скармливают убийцам, меня едва не потряс.
       Но как бы я ни ерничал по поводу пастырских увещеваний министра юстиции, суть его новаций мне понятна и была бы даже желанной, если бы, кроме чеченцев, он высмотрел хоть одного бандита из другой нации.
        Да что я к Чайке пристал — сам тоже не ангел. Еще в 1997 году я называл мораторий чистейшей воды лицемерием и уверял, что одуревшая от уголовного беспредела Россия не должна, не имеет права быть милосердной к обалдевшим от крови людской убийцам, что пуля по приговору суда все равно их найдет. Так что в отличие от министра переосмысливать мне ничего не надо, а уж подкреплять свои взгляды все тем же чеченским следом тем более: ужели нет на российских просторах страшнее киллеров, маньяков и потрошителей, чем все те же Басаев, Хаттаб или Тракторист, которого прокурор едва не умолял приговорить к расстрелу как бы понарошку, острастки ради?
       Мысли о смертной казни осенили двух правоведов не случайно, не вдруг, и уж вовсе не Чечня, повторяю, подвигла к ним. И нынешняя власть, и пожелавший ее народ за год с небольшим ожесточились и посуровели настолько, что никто не охнул в испуге, когда еще в конце апреля Солженицын убежденно воскликнул: «Бывают времена, когда для спасения общества и государства смертная казнь нужна».
       А теперь совсем конкретно: заместитель главы администрации президента Дмитрий Козак считает, что отмена моратория на смертную казнь возможна после того, как во всех субъектах России начнут действовать суды присяжных. И даже прикинул, когда это случится, — до конца 2002 года. А коли так, смертные приговоры вполне могут стать реальностью уже весной или летом 2003 года, как бы ни гневался на нас тот же Совет Европы. Однако смертная казнь даже самого мерзкого из бандитов у нас всегда сопровождалась извечной российской дикостью, изуверством и лицемерием.
       А потому, пока есть время, стоит мне напомнить, что и при большевиках, и при демократах расстрел обреченных на смерть преступников всегда был окружен завесой секретности, — я заглянул за нее лишь тогда, когда начальствовал в СИЗО Петропавловска-Камчатского. С той поры прошло более десятка лет, но расстрельная тема так и остается для общества закрытой наглухо, а те претендующие на сенсацию беседы с исполнителями приговоров, которые частенько мелькают в ряде изданий, не более чем забавные фантазии моих коллег по перу. Более того, даже Уголовно-исполнительный кодекс РФ, принятый в конце декабря 1996 года, и эти тайны, и сопутствующие им идиотские жестокости сохраняет в неприкосновенности. Вот и посмотрим, с какими из этих норм стоит согласиться, а какие убрать, пока не поздно.
       Но по порядку
       
       Ожидание казни
       Как только суд объявляет преступнику смертный приговор, сразу же после возвращения в СИЗО его переодевают в полосатую робу с полосатой же шапочкой и поселяют в специальную камеру. Зарешеченное окно в ней забрано настолько плотным козырьком, что о небесах по ту сторону можно только догадываться. Дверь заперта на кодовый замок, открыть который без ведома дежурного помощника начальника СИЗО невозможно. Осужденные на смерть коротают дни либо в одиночестве, либо с одним напарником. Каждый день у них начинается с пристегивания наручников и повального обыска — простукивают стены, решетки, по сантиметру прощупывают постельное белье и одежду. Ни прогулок, ни свиданий, ни разговоров по телефону, которые изредка позволены другим. Вывод в баню или в медчасть — только поодиночке, только в наручниках и с усиленной охраной, только по пустынным коридорам.
       Первые месяцы после приговора смертники живут надеждой — ушла ведь кассационная жалоба в Верховный суд, вдруг там приговор либо отменят, либо отправят на доследование, или «вышку» заменят пожизненным? Ожидание это может длиться полгода, а то и дольше, все это время надежда на лучший исход человека не оставляет. Время от времени появляется единственный человек с воли, с которым общаться дозволено, — его адвокат, который и утешит, и новостями поделится.
       Но вот определение суда получено, приговор подтвержден, но смертник и тут держится — еще не вечер! Еще можно сочинить и отправить жалостливое прошение президенту и ждать милости от него. Ждут год, полтора — мне до сих пор памятен двойной убийца Марат Конкин, которого мытарили в ожидании расстрела четыре года и все же оставили жить. Это был уже не человек — труп лежачий. Седые патлы на голове, ходуном ходящие руки, худоба дистрофика — шел ему тогда двадцать четвертый год.
       Скажите мне теперь, что же тогда жестокость — расстрел или его ожидание?
       И еще одна хитрость, о которой, пожалуй, мало кто знает. Результат рассмотрения прошения о помиловании смертники узнают лишь в том случае, если оно удовлетворено и человеку дарована жизнь. Если же я вскрывал доставленный фельдсвязью секретный пакет с отказом, в тот же день и час к нам приходила шифровка: ближайшим рейсом самолета отправить приговоренного к смерти в СИЗО Хабаровска. Что это значит, знали не только мы, офицеры, но и те пассажиры, которых везли на убой: именно там был единственный на Дальнем Востоке «расстрельный» СИЗО. Я всегда поражался, с какой быстротой тамошние тюремщики отправляли в мир иной человека, которого я буквально только что передавал спецконвою. По несложным подсчетам выходило, что его ставили к стенке в первые же часы после знакомства: о проведенной экзекуции докладывали мгновенно. Как говорится, здравствуй и прощай.
       
       В последний путь
       Старая истина: все, что стараются утаить, опутано не только секретностью — еще и ложью.Смертники умоляли о встрече с женой, матерью или ребенком — мы врали, что те либо в одночасье слегли, либо пурга перекрыла все дороги, либо почта и телефон непонятно почему прекратили работу. Только бы он нам поверил, только бы не психанул и не трепал нам нервы вскрытием вен или изготовлением удавки. Как-то нам зачитали грозный приказ министра, которым с руководителей одного из «расстрельных» СИЗО поснимали погоны: один из смертников все-таки наложил на себя руки. Между строк легко узнавался не только гнев министра за халтурную службу, но и просто личное для него оскорбление: бандита должны были расстрелять по воле суда и президента, а он, наглец, самовольно лишил себя жизни и от законного наказания улизнул.
       Проводы осужденных на казнь, в которых я по своей окаянной должности принимал участие, видятся мне теперь добротным театральным действом, в котором и главные действующие лица, и массовка свои роли сыграли натурально. Представьте себе — абсолютно все смертники нам верили.
       Итак, спецконвой прибыл — четверо здоровенных ребят с автоматами, рациями и собакой. Сегодня они повезут в последний путь Костю Иванцова, 26 лет от роду, всегда слывшего и отменным работягой на судоверфи, и примерным семьянином. И вот на тебе: поехал с дружками на рыбалку, стал браконьерничать, а тут является инспектор рыбоохраны. Костя тогда был пьян до изумления, а потому перепалку с нежданным гостем закончил проще простого: бахнул в него из ружья дуплетом. У инспектора остались трое сыновей и двое внуков, город негодовал и требовал убийцу пристрелить как собаку. Суд на Иванцова «вышку» и навесил.
       С этим Костей я беседовал чаще, чем с другими. Как ни старался пройти незаметно возле его камеры, он слышал и узнавал мои шаги. Эту удивительную способность я замечал у каждого смертника: бог его знает как, но они безошибочно отгадывали, кто идет по коридору: хозяин (начальник), кум (оперуполномоченный) или лепила (врач). Не скрою, беседовать с обреченными было для меня мукой, особенно вечерами, когда чувствовал, что запас сострадания уже истрачен, что ни слушать, ни улыбаться, ни говорить уже невмоготу. А тут следи за своим лицом, походкой, движениями, речью и думай, какую улыбку выдавить из себя, когда тот же Костя спрашивал одно и то же: «Начальник, а скоро меня убьют?».
       Но вот сегодня — все. Теперь я прихожу к Иванцову аккурат после ужина и роль свою играю старательно: дескать, помиловка его не будет рассмотрена до тех пор, покуда не проведут еще одной экспертизы, на этот раз в Хабаровске. Так что с вещичками — и на выход. Прокатишься, дескать, за наш кошт на хорошем самолете, отлежишься на больничной койке и вернешься. И в ту же минуту вижу я перед собой уже робота, манекена: лицо белое, недвижимое, движения замедленны, но точны. Складывает нехитрые свои пожитки в «сидор», а вот тесемки завязать не может: не слушаются его руки. Ни одного вопроса, ни одной просьбы: догадался?
       Сержанты с дежурным, которые ждут нас в коридоре, конвой, которому через восемьдесят шесть шагов (сосчитано!) они передадут Иванцова, — само радушие, сама любезность. Шагай, Костя, через решетки, пудовые двери, садись в специально поданный для тебя автозак, лети в самолете с милыми стюардессами и веселыми пассажирами. Это твой последний путь, в конце которого — стенка и пуля в затылок.
       Ни прощания с родными, ни исповеди с причастием, ни последнего письма — лицедейство, в котором мы участвуем, таких излишеств не предусматривает.
       
       Лицом к стене
       Любая оберегаемая годами тайна непременно порождает у каждого, в нее не посвященного, любопытство и фантазии. Процедура исполнения смертного приговора — тем более. Я, например, вдоволь наслышался о том, что в человека палят неожиданно — ведут, скажем, его по тюремному коридору и по пути всаживают пулю за пулей. Или закрывают окно в камере и стреляют в специально для того проделанные отверстия.
       Случалось и мне любопытствовать у коллег, которые к этому смертоубийству были причастны. С кем-то были у меня простецкие, даже дружеские отношения, но всякий раз каждый из них замыкался, мрачнел и тут же переводил разговор на другую тему. Я видел в этом не скрытность, не боязнь поделиться служебной тайной — для каждого из моих собеседников такой разговор был мучением. В середине восьмидесятых в Бутырку назначили нового начальника, милого интеллигентного штабиста, до тех пор тюремных ароматов не нюхавшего. Когда мы познакомились, мне запомнилась его роскошная черная шевелюра, аккуратно уложенная в модную прическу. Через год полковника я не узнал — осунувшееся лицо, круги под глазами и беспорядочно свисавшие седые пряди. За этот год он побывал почти на сотне расстрелов — вот вам и объяснение таких перемен.
       Один мой коллега чуть приоткрылся. Я спросил, что ему помнится из виданных им расстрелов, и услышал: «Опилки! Обычные древесные опилки! А где их взять, если у нас и столярки-то нет? Ты пойди-ка исполни расстрел без опилок — кровищи-то сколько!»
       Короче, расстреливают в тюрьмах обычно в подвальных камерах, удаленных от остальных обитателей. Почти повсеместно это происходит на заре, сразу после подъема. И вот здесь уже тюремщики не таятся: и недосуг, и ни к чему теперь лицедействовать. Все, кто это видел, утверждают одно: смертники впадают в какой-то транс, ступор, никто не припомнит ни истерик, ни буйства, ни обмороков — психика обреченного уже изуродована годами ожидания с их безлюдьем и убивающей душу тишиной. Так же молча выслушивают они решение об отклонении прошения о помиловании, так же безропотно поворачиваются, как велит стоящий за спиной человек в форме.
       Выстрел всегда один — трудно промахнуться, если стреляешь в затылок в упор. Был человек — и нету.
       
       Из Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации
       Принят Государственной Думой Федерального собрания РФ 18 декабря 1996 года
       Раздел VII
       Исполнение наказания в виде смертной казни
       Ст. 186. Порядок исполнения смертной казни
       1. Смертная казнь исполняется непублично путем расстрела.
       2. При исполнении смертной казни присутствуют прокурор, представитель учреждения, в котором исполняется смертная казнь, и врач.
       <...>
       4. Администрация учреждения, в котором исполнена смертная казнь, обязана поставить в известность суд, вынесший приговор, а также одного из близких родственников осужденного, тело для захоронения не выдается и о месте его захоронения не сообщается.
       
       P.S.
       В УИК России впервые за многие десятилетия регламентирован порядок исполнения смертной казни. Но даже в нем множество умолчаний, недомолвок и моральной жестокости. Почему смертнику не объявляют заранее, что его просьба о помиловании отклонена и он будет расстрелян? Почему лишают возможности проститься с родными? Почему в последний час к верующим не придет священник? Почему, наконец, нельзя выдать близким для погребения тело казненного? Почему нельзя сообщить, где именно он тайно закопан?
       А потому просьба к законодателям: если мораторий на смертную казнь будет отменен или приостановлен, внимательно рассмотреть каждый из этих вопросов.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera