Сюжеты

ПЯТЬ РАЗ ПО СТО С ЮРИЕМ ДАВЫДОВЫМ

Этот материал вышел в № 41 от 18 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Он — исторический писатель, и Азеф ему интереснее «собственного» стукача За здорово живешь — Товарищ! Подскажете, как пройти к каторжанам? — заорал я, увидев на крыльце Давыдова. — Верной дорогой идете, товарищ, — ответил мэтр и обозначил...


Он — исторический писатель, и Азеф ему интереснее «собственного» стукача
       

   
       За здорово живешь
       — Товарищ! Подскажете, как пройти к каторжанам? — заорал я, увидев на крыльце Давыдова.
       — Верной дорогой идете, товарищ, — ответил мэтр и обозначил роскошный приглашающий жест.
       Его скромная дача в Переделкине — это приветливые комната с верандой, стопочка-другая, немного каши, как правило пшенной или гречневой, и вдоволь неторопливой беседы. Словом, мечта утомленного.
       А «мальчик, как пройти к каторжанам?» — это пароль Юрия Владимировича Давыдова. Он много раз слышал эту фразу подростком, еще до войны, на подмосковной станции Валентиновка. Есть такое место, важное для него — даже не сам поселок, а скромная станционная платформа. Там он впервые увидел и узнал каторжан. Там вышагивала и держала не всем понятные речи сама Вера Николаевна Фигнер, знаменитая в свое время народница, отсидевшая в одиночке лет двадцать и сравнительно недавно изобличенная в безнравственности писателем Войновичем: ныне, кажется, ее принято числить в родоначальниках терроризма.
       Там сорганизовался этот самый, модно выражаясь, «крутой замес» из бывших бомбистов и революционеров, идеалов и веры, воли и предательства.
       Потом судьба самого Давыдова каким-то непостижимым образом повела его по следам «валентиновских» каторжан.
       
       За состав преступления
       Давыдов на сухопутный фронт не попал. Учился в военно-морском училище, его курс стажировался на Северном флоте — на кораблях надводных и подводных. Случалось, курсанты сопровождали караваны союзников, поставлявших оружие и продовольствие. Захаживали в архангельский морской интерклуб...
       — Там чудно пахло виргинским табаком. Танцевали дурно, но бойко. Пылко влюблялись в архангельских беляночек. Дрались из-за них отчаянно. Почему-то янки всегда держали нашу сторону против сынов Альбиона. Всем вместе — без разбора — доставалось от морских патрулей.
       После войны молодого старлея обвинили по 58-й статье.
       — Наш любимый СМЕРШ полагал, что советский офицер, общаясь с иностранным, непременно продаст родину, — пояснил Ю.В., — то есть смершевцы сами не верили в превосходство Homo Soveticus над прочими Homo.
       Вот и весь состав преступления... Вроде бы весь...
       Он знает: судьба подарила&127;ему в попутчики настоящих «элитных» офицеров, большей частью — морских. Один из первых наставников изъяснялся на трех языках, десятилетиями располагал двумя креслами в Ленинградской консерватории.
       Это были интеллигенты в мундирах. Противники режима — верные присяге. Они сохраняли «породу». Со свободой было сложнее.
       В лесах под Кайгородом, сам уже будучи зэком, он вспоминал подмосковную платформу и легендарных каторжан. Историческому писателю Давыдову интересен кокон, из которого вылетает бабочка. Он-то знает, как провокация обернулась у нас методом политической борьбы, как и почему Азеф стал «локомотивом истории». А вот «своим» стукачом Ю.В. не особенно интересовался. Хотя доступ в соответствующие архивы вполне мог получить.
       
       За победу
       В Переделкине птицы поют, в нынешнем году их много.
       — В тех лесах, где я был, клест водится, — Ю.В. — Чистенькая птаха, клюв перекрещенный какой-то. «Промысловая птица» моего друга артиллерийского разведчика Евгения Романовича Чернонога. Он ловил клестов, отличную из птиц похлебку мы варили... А вообще-то Женя был душой лагерного братства фронтовиков. Нос имел боксерский, расплюснутый. Уголовники его уважали. Зав лагерной кухней, дородный Мишаня, восхищался подполковником-зэком: «Кластический мужчина!»
       О Жене как-то «Известия» писали. Журналист вышел на поляну, видит — солдаты, грузовик, на грузовике — рояль, за инструментом — офицер. Исполнял он, по словам очеркиста, Шопена... «Ка-акого Шопена! «Мурку» я играл, «Мурку»! — Женя добродушно смеялся. Хотя мог и Шопена.
       Черноног тоже сел после победы, будучи слушателем Академии им. Фрунзе. Сказал однокашникам, что войну не генералиссимус выиграл... тоже, понимаешь, генералиссимус, а народ собственными мясопоставками.
       — Так что могу сказать, друг мой честно заработал восемь лет. Еще по-божески.
       Много лет спустя два друга в квартирке Чернонога сидели «по-рабоче-крестьянски, без устриц», пили за Победу, вдруг звонок в дверь.
       На пороге две немки. Одна сказала с акцентом, что участнику войны Евгению Черноногу привезли гуманитарную помощь из Германии. А развозят «гуманитарку» сами, потому что ее разворовывают в Москве.
       Потом пришла внучка Чернонога, и дед вынул из коробки шоколадку. «Вот, немцы прислали». Внучка — ему: «Но ты же их убивал». На эти слова Евгений Романович сконфузился: «А они тоже хотели убить меня».
       — И раздался детский глас,— Давыдов выдерживает паузу. — Божий глас. Внучка Жене говорит: «Деда, но ты же им шоколадку не послал».
       — А он бы и послал, если бы жил как победитель, а не как раб победы, — закончил Давыдов и налил еще по стопке.
       
       За Родину без Сталина
       По лагерным громкоговорителям зачитывали сводки о болезни Сталина... Какие-то непонятные иностранные слова, медицинские термины... Начальство собрало зэков-врачей на консилиум — объясните, что за болезнь? Закрыли их в бараке, те долго совещались. Зэки, пришедшие с лесоповала, все в грязи, стояли и ждали их вердикта — не побежали, как обычно, греметь котелками, чтобы скорей на боковую. Наконец к народу вышел длинный литовец и тонким голосом сказал: «П...ц». С бритых голов взлетели в небо черные ушанки...
       Поразительно! Давыдов пробыл в зонах пять лет, а об этих годах у него не найдешь ни одной гневной строчки. У этого поколения сохранился вкус к жизни. Даже к той, что была жестокой, мерзкой, страшной, странной...
       — Мой старый друг, увы, покойный, поэт Давид Самойлов писал: «Хорошо, что случилось с нами, а не с теми, кто помоложе». Я не столь гуманен, пусть бы это случилось с другим, а не со мною. Но, черт дери, вы что, хотите, чтобы ваш покорный слуга и нынче бы ностальгически вздыхал — а вот раньше?.. И прибавлял что-нибудь об уверенности в завтрашнем дне?.. Диву даешься, сколько на этой одной шестой иванов не помнящих родства. Как ухитряются забывать!
       Давыдов говорит: «Мы — уходящая натура» А я думаю: откуда у них эта стойкость? А если и отчаяние, то веселое, если не сказать бесшабашное. Вон однокурсник Давыдова, «кубинец» в дни Карибского кризиса, подполковник в отставке Крутов ослеп на восьмом десятке...
       — Звоню, спрашиваю: Саня, на каких оборотах держимся? Отвечает: на дачных. У него участок есть. А там он пеньковые концы, то есть веревки, протянул: от крыльца — до гальюна; от крыльца — до калитки, до грядки с «колубникой». Разные морские узлы навязал, держится рукой и прокладывает курс.
       
       За высоких профессионалов
       К Ю.В. зашел сосед. Принес огромный, как сказал Давыдов, «бутыльянс». Говорит: вас тут воры не посещали? Дачу соседа ограбили. А шли воры мимо Давыдова. Заглянули на «фазенду». Увидели стол с чернильницей, деревянную кровать с зеленым одеялом... И пошли дальше.
       Я осмотрелся вокруг: а что, собственно, красть у писателя Давыдова? Рукописи ворам не нужны...
       Перехватив мой взгляд, Давыдов со смехом цитирует бессмертное: «Господа воры, что вы тут в темноте ищете, я и при свете дня ничего найти не могу».
       На ступеньках крыльца писатель добавил: «Может, они нашли бы мой последний роман «Бестселлер», а я бы им сказал из-под одеяла, сколько «баксов» получил за десять лет каторжной работы. Думаю, разошлись бы мирно, я бы им еще экземплярчик подарил в дорогу».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera