Сюжеты

АНАТОМИЯ «ЧАЙКИ»

Этот материал вышел в № 43 от 25 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского». Режиссер — Андрей Жолдак. Сценография — Кольо Карамфилов. Костюмы и продюсирование — Павел Каплевич. В ролях: Татьяна Друбич, Наталья Коляканова, Юлия Рутберг, Мария Миронова,...


       
       «Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского». Режиссер — Андрей Жолдак. Сценография — Кольо Карамфилов. Костюмы и продюсирование — Павел Каплевич. В ролях: Татьяна Друбич, Наталья Коляканова, Юлия Рутберг, Мария Миронова, Александр Балуев, Владимир Симонов, Дмитрий Харатьян, Александр Усов
       
       Люди, ходившие на репетиции жолдаковской «Чайки», возвращались подавленными. Говорили, что в здании Театра Наций актеров пытают. Слова не дают вымолвить, связывают по рукам и ногам, заставляют лаять, квакать, скрючиваться на роликовых тележках, а те от удовольствия заходятся. На вопрос: ну а тебе-то понравилось? — подавленные мямлили что-то невразумительное, а назавтра снова отправлялись в Петровский переулок. Сумасшедший дом, в общем.
       На премьере все подтвердилось. Жолдак действительно с одержимостью «рассерженного» проверяет на актерах психологической школы тезисы Станиславского 1937 года о средствах телесной выразительности. Отнимая у героев то движение, то слух, то зрение, он смотрит: что получится?
       Педалирование какой-то одной черты и доведение ее до тонкой грани абсурда, но не фарса, — фирменный формалистский прием Жолдака, внешность которого так же экстремальна, как и форма его спектаклей: огромный рост, казацкий чуб наперевес. В предыдущем спектакле «Тарас Бульба» режиссер язычески хоронил слово: на головы актерам лились декалитры молока и сыпались центнеры картошки — во искупление вербального греха. В «Чайке» Аркадина, Дорн, Тригорин — архетипы русской интеллигенции — выведены если не нежитью, то зверьем. Дорн (Дмитрий Харатьян), разевая рот, сообщает, что он — рыба, Аркадина (Юлия Рутберг) в припадке раздражения на Тригорина заходится собачьим лаем, Нина (Татьяна Друбич) кричит чайкой, один Треплев говорит человеческим голосом о необходимости новых форм. Неуклонный распад остальных последовательно фиксируют вспышки блицев; щелчки камеры бесстрастны и неумолимы. После убийства чайки колдовское озеро на наших глазах звучно загнивает: вместо криков чаек роятся мухи, а квакающую на болоте интеллигенцию не интересует ничего, кроме того, как ее «принимали в Харькове».
       Прямолинейность метафор — главный упрек в адрес режиссера, но внятность языка сегодня большая редкость, многие отвыкли. Пафос его манифестов шокирует, но пустой бравадой точно не является: «Я хочу, чтобы выдрессированная мною команда сотворила из «Чайки» такое угощение, что Сорокин и Пепперштейн переместятся в зрительском сознании поближе к Маршаку и Заходеру».
       Умение высекать театральное вещество из природных материалов роднит его с Някрошюсом, но жолдаковские метафоры не так сугубо аутентичны, а по-цирковому экстравертны.
       Послевкусие предрекаемого культурного кровопускания при всем внешнем экстремизме получается даже оптимистичным: у Жолдака Тригорин в чемодане вместо рукописей носит огромные птичьи яйца — будущие новые формы. Походив по спектаклям театральной Олимпиады, понимаешь, что с ними приключится такая же печальная история, и обнадеживающий финал с горой деревянных яиц на столе, которые квакающие актеры вынимают из-за пазухи, — чистейшее плацебо. Что ни плохо, ни хорошо: в театре, как и в религии, главное — вера.
       


       

Отзыв

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera