Сюжеты

АРИЯ ШЕВАЛЬЕ

Этот материал вышел в № 43 от 25 Июня 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Согласно документальному свидетельству, восклицание «Браво, Ряшенцев!» принадлежало устам Людмилы Гурченко. Она и заварила кашу. По словам самого Юрия Евгеньевича, «работа заключалась в том, чтобы, ничего не потеряв в чувственно-смысловой...


       
       Согласно документальному свидетельству, восклицание «Браво, Ряшенцев!» принадлежало устам Людмилы Гурченко. Она и заварила кашу. По словам самого Юрия Евгеньевича, «работа заключалась в том, чтобы, ничего не потеряв в чувственно-смысловой ткани музыкального номера, перетекстовать его на несколько разных ритмических структур».
       Понятно? Наверное, не очень. Пе-ре-текстовать. А надо бы вникнуть, дело того стоит.
       Что происходит? Происходит запись музыкальных номеров. В эталонном зале «Мосфильма» собираются создатели киноленты. А вот и сам поэт. Он расслаблен. Он свою работу сделал и пришел пожинать плоды. «Теперь работать должны были актеры, а дело автора — давать им добродушные советы да показывать через стекло кабины большой палец...»
       И тут к поэту «с горящим глазом» и со словами «Слушай, что я придумала!» подбегает Гурченко, которой вообще-то пора бы вставать к микрофону и петь. Оказывается, вот что: слова пускай будут те же, но под другую мелодию. Суть гениальной задумки в том, чтобы обращаться к каждому герою не под свою, а под его музыкальную тему. Скажем, как если бы «У любви, как у пташки, крылья» она захотела петь под «Тореадор, смелее». Или под «Куда, куда, куда вы удалились». Во как.
       Дальше пускай комментирует потерпевший.
       «Я поинтересовался, когда, по ее мнению, должен быть готов новый вариант работы. «Сейчас, немедленно», — объяснила Людмила Марковна, и я увидел, что и собравшиеся на запись артисты, и музыканты поглядывают на меня с жалостным любопытством. До сих пор не пойму, почему я согласился, но — согласился. Потребовал только отдельную комнату, бумагу и помрежа.
       Многим это покажется, разумеется, профанацией поэтической работы. Но профанацией это становится лишь тогда, когда сводится к чисто техническому труду. А если ты стремишься найти новые, обусловленные новой же пластикой оттенки мысли и чувства, новый, но не менее органичный жест, тогда это настоящая поэтическая работа, требующая умения приводить себя в рабочее состояние. Именно такое умение настоящий профессионал Пушкин и называл вдохновением.
       Помреж, глядя на нас, как на циркачей, время от времени срывался с места и носился от меня к Гурченко и обратно. И то, что Гурченко, выйдя из-за микрофона, пару раз хлопнула в ладоши и сказала: «Браво, Ряшенцев!» — едва ли не самое приятное, что я слышал за годы работы в кино. Должен признаться, что, будучи довольно равнодушен к славе, которой, впрочем, никогда не знал, я профессионально честолюбив».
       За много лет до этого о своем профессиональном честолюбии заикнулся было великий поэт Анненский — и тут же поправился: нет, это просто музолюбие. Желание угодить Музе — единственное, что может заставить профессионала уродоваться над текстом.
       
       Как нам не любить наш вольный труд?
       Высохнет река, иссохнут лица,
       И строка — единственный сосуд,
       Где хоть капля влаги сохранится.

       
       Это уже «просто стихи» — чистая лирика. Здесь у Юрия Ряшенцева не самое оцененное, но самое главное место работы. И есть среди поэтов помоложе талантливые люди, называющие его Учителем. Не будь на свете Ряшенцева-лирика, никогда бы не состояться Ряшенцеву-паролье. А знаете, кто такой паролье? И я не знал. Ряшенцев объяснил: это тот, кто пишет поэтический текст для музыкального номера, да не просто текст, а такой, «чтобы артист пел бы его с удовольствием», а режиссер полагал бы, что этот текст «кое-что добавляет к его спектаклю или ленте». Во как.
       Еще бывает подтекстовка. Это когда стихи пишутся на готовую музыку — вписываются в нее. На театре и в кино без подтекстовки не обойтись. «Хорошая подтекстовка — поистине цирковая работа, — объясняет Ряшенцев. — Девять из десяти поэтов, считающих себя профессионалами, сломают на ней голову (просто не хватит версификаторского умения), и им ничего не останется, как только всю оставшуюся жизнь с презрением отзываться об этом плебейском виде поэтической работы».
       Пример профессиональной подтекстовки — «Не пой, красавица, при мне». Мелодию привез с Кавказа Грибоедов. Мелодия забыта, стихи остались, на них не раз писали новую музыку. А хорошо бы отыскать ту, старую, от которой завелся Пушкин. Куда она денется, найдется. Дремлет себе где-нибудь на холмах Грузии.
       Паролье Юрий Ряшенцев оснастил крепкими и сочными стихами сотни музыкальных номеров. Между театральным хитом 1973 года «Бедной Лизой» и прогремевшим недавно мюзиклом «Метро» у Ряшенцева были десятки фильмов и спектаклей, среди них такие знаменитые, как «История лошади», «Три мушкетера», «Гардемарины, вперед!». Куплеты и припевки. Зонги и дивертисменты. Знаете, в чем разница? Ряшенцев объясняет: из зонга герои выходят измененными, из дивертисмента — теми же.
       Говорят, в цивилизованных странах поэзия себя изжила, сошла на нет, сдохла за ненадобностью, и мы бодро движемся в ту же сторону. Может, и правда. Сошла же ведь на нет кормилица-лошадка, сгинула, откочевала к последнему горизонту. Куда коняге супротив вонючки дизеля. Куда поэту супротив диджея.
       Однако не сдаемся, трепыхаемся, ищем нишу.
       Песню для театра и кино никогда не относили к собственно поэзии, прикладным стиходелием традиционно занимались полуанонимные полупрофессионалы. Это они сочиняли театральные куплеты при Пушкине, это и сегодня их скромными трудами сладкоголосо озвучено совокупление героев среднестатистического голливудского фильма. Так уж повелось. Конечно, у Шекспира или, скажем, Брехта с зонгами было все в порядке, но, как правило, паролье отродясь на поэтов не тянули.
       И вдруг оглядываемся и видим радикально новую картину. В наших фильмах и спектаклях вовсю звучат музыкальные номера, созданные стихотворцами высокой квалификации. Три собрата, три богатыря совершили эту тихую революцию — Булат Окуджава, Юлий Ким, Юрий Ряшенцев. Не литсамодеятельность, а профессиональная лига, класс, кондиция, литература. В основе каждого мастера — лирический поэт.
       В чем это выражается? В умении работать со словом? Несомненно. Но также и в умении пропустить сюжет через личный опыт. Посмотрите, к примеру, как Юрий Ряшенцев комментирует работу над любовным дуэтом для «Трех мушкетеров»: «Война прошлась по моему детству очень жестоко, и это невольно сказывалось на моем отношении к любви французской королевы и английского герцога Бэкингема, пообещавшего втравить оба народа в войну, ежели Ее Величество не ответит ему немедленной взаимностью. Я положительно не находил в себе сил на сочувствие этим любящим сердцам. Наверное, это сказалось на иронической окраске их дуэта».
       Зато с каким великолепным пониманием отзываются д'Артаньян и его друзья на клич послевоенной Усачевки «наших бьют»! Как по-ряшенцевски умеют они пора-пора-порадоваться победе, чарке и любви!
       После того, что сделала Большая Тройка, невозможно писать для сцены и экрана по-старому. Мне вот что интересно — станет ли мировой революция, которую шутя-играючи учинили русские паролье? Поживем — увидим. А пока у Юрия Ряшенцева — круглая дата. Пожелаем поэту здоровья.
       
       Дмитрий СУХАРЕВ
      
       

ИНТЕРЕСНЫЙ ДО СМЕРТИ НАРОД
       
       Хамовники накануне миллениума
    
       Поглядишь — никого из наших.
       Эта бешеная метла
       в переулках графских да княжьих
       ох и здорово подмела!
       Хорошо, что не всех — в могилу:
       ведь метла же, а не коса.
       Вольный рэкет увлек Данилу.
       К ваххабитам ушел Муса.
       Ванька вспомнил, что он обрезан.
       Додик вспомнил, что — дворянин.
       Разобрались по интересам, и выходит, что я один.
       
       Ох и тошно от фанаберий,
       разодравших дворовый мир.
       Но остался от двух империй
       этот желтый, как мед, ампир,
       этот образ здравого смысла,
       сохранивший кривой карниз,
       под которым вода повисла, обуздавшая тягу вниз
       и сияющим сталактитом
       собирающая в ночи отблеск звезд
       над вселенским бытом,
       пьяных медленных фар лучи,
       вспышки сварки над новым домом,
       если домом назвать могу
       эту свару стекла с бетоном
       на заснеженном берегу.
       
       В этих желтой и белой красках
       нахожу я такой покой.
       В переулках, княжьих да графских,
       вся судьба моя — под рукой.
       Здесь, за окнами, эти лица...
       Там, за ночью... Как Ив Кусто —
       в эту глубь ее!.. Возвратиться?
       Ни за что уже! Ни за что...
       
       
       * * *
 
       Призрачные ворота
       города моего...
       Ну, золотая рота,
       чуешь со мной родство?
       В городе этом нету
       горше нас и бедней.
       Кинут нам в грязь монету
       — кинемся и за ней.
       
       Нищего от паяца
       не отличишь, поди.
       Что они нас боятся,
       призрачные вожди?..
       В уличном переходе
       хочешь попой, пока
       зреет в честном народе
       о стукачах тоска.
       Бедного вертухая
       замордовали зря...
       
       Ух ты, зима какая, призрачная заря!
       Красный кумач восхода — над золотым крестом.
       Выпьем за власть народа — чай, не нальет потом.
       
 
       Русская картинка
 
       Тихо ржет рысак.
       Жандарм зевает.
       Старый хлоп ворота отворил.
       Государство князя призывает
       отвечать за все, что натворил.
       Застегните, князь,
       медвежью полость,
       вновь галопу предпочтите рысь...
       Государство, князь, —
       такая подлость!
       Жаль, что без него
       не обойтись...
       
       Господи, куда меня заносит?
       Этих сценок без меня полно.
       Неужели снова плодоносит
       ностальгии пошлое зерно?
       Неужели — вот уж окаянство! —
       на себя прикинул сгоряча
       дедушкино личное дворянство,
       плод работы земского врача?
       
       Полно. Даже с помощью момента
       времена не склеишь — шельмовство!
       Нынче и клеймо интеллигента
       без тисков империи — мертво.
       Если кто живет единым духом —
       оттого, что нечего варить.
       Их домам уже не надо кухонь:
       не о чем на кухнях говорить.
       
       Жизни бессословной, бессловесной
       наступил естественный черед.
       Интересный мы, ох интересный,
       интересный до смерти народ...
       
       
       * * *
 
       Просроченная заря.
       Прожаренные мосты.
       Листовок у сентября
       хватает, но все — желты.
       
       Еще мне и солнца — всласть,
       и сух к сентябрю квартал.
       Нет, осень, ты мне не власть,
       тебя я не выбирал.
       
       Не надо крутых вестей.
       Не надо других имен.
       Я сыт чередой властей — долой череду времен!
       
       
       Приход лета
       
       Наступление лета не радует — бередит.
       Этот день простодушен, но выдуман. Как Кандид.
       Этот лес просто душен, какой там — благоухан!
       Но, по чести, и этот рай нам — не по грехам.
       
       
       Ярко-синяя сверху недвижимость — чья она?
       Как она посторонне смотрит на времена...
       А у нас тут то пятый угол, то — Третий Рим.
       И ползет муравей к березе, как пилигрим.
       
       Вот он, пень, где, как в круглой коробке для кинолент,
       три эпохи свернулись за эти полсотни лет.
       И над ними сидит в настоящий момент стрекоза,
       слюдяное крыло не вздымая ни «против», ни «за».
       
       И подземная влага журчит, представши ключом —
       да, ключом, нам еще не открывшим ни тайны причем.
       И безумный дятел приколачивает к сосне
       лист, где сказано все и прямо — о тишине.
       
       В среднерусском июне разборчивы соловьи.
       Не за чьи-то страдают маевки, а за свои.
       Эта ночь нереальна, но стояща. Слезы — всклень!
       Но уходит месяц со стойбища, как олень.
       

       

Отзыв

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera