Сюжеты

КАК У МЕНЯ УКРАЛИ МИЛИЦИЮ

Этот материал вышел в № 46 от 05 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

...Осколки стекла падали на сиденье и асфальт. Боковое окно машины таяло на глазах. Сумка исчезла. Оглянулась: несколько молодцов, суетливо озираясь, толкали ржавую «шестерку». Больше никого вокруг. Загудел мотор, на ходу запрыгнули в...


       

   
       ...Осколки стекла падали на сиденье и асфальт. Боковое окно машины таяло на глазах. Сумка исчезла. Оглянулась: несколько молодцов, суетливо озираясь, толкали ржавую «шестерку». Больше никого вокруг. Загудел мотор, на ходу запрыгнули в машину...
       Глядя вслед, считала потери: ключи от квартиры, два паспорта, документы на машину, водительские права, компьютер, деньги...
       Броситься вдогонку? Глупо. Кричать? Кому?
       Запомнила номер машины. Набрала «02»
       Молодой опер прибыл через сорок минут, хотя отделение милиции в трех минутах езды со всеми светофорами. Осмотрел машину, составил протокол. Завершив формальности, обнадежил: «Сумку вам подкинут. Без денег, конечно. А вещдоков они не берут — боятся».
       Оставив в милиции заявление о пропаже, уныло возвращалась домой. И вдруг в новенькой красной «девятке» увидела знакомых подонков. Тут же позвонила оперу. Подумала: «По номерам двух машин их обязательно найдут».
       ...Два часа спустя в дверь позвонили, на пороге стоял сосед с моей сумкой: «Жена гуляла с ребенком, вот нашла».
       Все, с чем недавно прощалась, было в наличии, кроме денег и очков для чтения. И еще — шелковой салфеточки для протирки стекол. Салфеточка рассмешила. Опер же ошибся — берут, оказалось, вещдоки, даже самые пустячные...
       Значительно позже я поняла, что совершила три ошибки. Во-первых, не взяла в милиции копию заявления, завизированную оперуполномоченным, во-вторых, поддалась на его уговоры, о чем еще расскажу. Но самой принципиальной оказалась моя третья ошибка...
       
       Барсеточники, то есть те, кто ворует из машин кошельки, сумки и барсетки, еще не раз выходили на контакт. Не те, кто крушил стекло моей машины, другие. Я научилась их различать, не отвечать на отвлекающие вопросы и, садясь за руль, сразу запирать двери машины.
       «Только меня как минимум пару раз в месяц активно пытаются превратить в лоха, а в Москве три миллиона автолюбителей, — думала я, в очередной раз паркуя машину у рынка и оглядываясь по сторонам, — значит, ловцов сумок и кошельков — огромное количество». И решила написать про то, что нужно знать автолюбителю, чтобы не быть обворованным. И про то, как борются с ворами стражи порядка.
       И я отправилась в милицию...
       
       Все вышло совсем не так, как замышлялось. Тема барсеточников оказалась мелкой частностью и отодвинулась на задний план. А разговор повернулся совсем в другую плоскость: я обнаружила, что у меня украли милицию.
       Пришлось обойти много кабинетов и познакомиться с сыщиками, имеющими разные должности и количество звезд на погонах. Большинству до выслужной пенсии — всего ничего. У них ведь двадцать лет отработал — и можешь отдыхать. Редкий случай: пенсия приходится на самый расцвет лет, сил и опыта.
       Мои собеседники просили не называть их фамилий — не хотели портить свои биографии и терять хлебные места. Потому что за годы работы научились, используя свое служебное положение, находить свои источники доходов. Говорили откровенно: «Семьи кормить надо».
       И тут же поясняли: «Юридически — мы стражи порядка, фактически — такие же нарушители закона, как и те, кого ловим. Мы загнали свою профессиональную гордость куда подальше. Это противно, и ощущение — как в капкане, но по-другому в милиции работать невозможно».
       Получалось, что я попала в самое «логово преступников», где меня, по законам жанра, попросили выключить диктофон...
       
       Неподтверждение
       «Вы знаете о том, что на самом деле преступлений совершается гораздо больше, чем регистрируется?» — задавали мне вопрос сыщики.
       Я неуверенно качала головой.
       «Так знайте: мы их скрываем в огромном количестве, потому что работа криминальной милиции оценивается только по проценту раскрытых преступлений. Выгодно заводить только те дела, где есть очевидный, а лучше — пойманный преступник. Раскрываемость — единственное, что всерьез волнует начальство.
       Каждый божий день мы заполняем горы графиков, схем и отчетов, от которых пухнет голова. По-настоящему ловить преступников некогда. Иногда вообще кажется, что наша работа заключается только в том, чтобы скрывать преступления. Когда смотрим по телевизору в «Дорожном патруле» цифры по убийствам, кражам, грабежам, разбойным нападениям, умираем от смеха. И от стыда. Потому что все цифры нужно умножать как минимум на десять.
       Вы проведите в службе «02» только одни сутки, если вам, конечно, разрешат. А потом подсчитайте, если, конечно, дадут, сколько было звонков и сколько из них «не подтвердилось». Да если бы люди только представляли масштабы того, что укрывается, то давно бы сказали: «На фиг нам такая милиция! А мы ей еще налоги платим!» А вы — про барсеточников. Да кому они нужны?!»
       Моя детективная история начинала казаться сущей мелочью. Я вспомнила, как легко меня обыграл опер. Тогда, в отделении милиции, завершив протокольные формальности, ерзая и смущаясь по молодости, он вдруг попросил: «Снимите, пожалуйста, свой вызов по «02». У нас, знаете, с ними сложные отношения...» Потом решительно добавил: «Мы обязательно будем заниматься вашим делом».
       Целеустремленность опера подкупила — я согласилась.
       Когда через полчаса из службы «02» мне позвонили домой и спросили, написала ли заявление, ответила, что нет, — мол, все обошлось. «Значит, не подтвердилось», — констатировал женский голос из трубки.
       Это и была моя вторая ошибка: я глупо выполнила данное оперу обещание. Он же оказался хоть и молодой, но вполне «профессионально подкованный».
       «Вы знаете, что, по официальным отчетам, в Москве раскрываемость квартирных краж составляет 40—50 процентов, а например, угона машин — всего 5—6? Почему? Да потому что, когда угоняют машину, отговорить человека не писать заявление практически невозможно».
       ...Я вспомнила свою приятельницу, у которой украли две машины. Одну так и не нашли. Вторую через пять лет она самолично обнаружила в одном из московских дворов. Внесла, так сказать, свой вклад в статистику раскрываемости. А потом потратила еще массу сил, чтобы машину вернули...
       «Вы будете смеяться, но у нас даже существует «социалистическое» соревнование. Сыщики ловят, к примеру, в своем округе квартирного вора, а тот сознается в совершении квартирных краж на территории и другого округа. Но туда об этом ни за что не сообщат, потому что нельзя повышать процент раскрываемости у конкурентов — свое начальство за это такую головомойку устроит!
       Вот и получается, что в Москве процент раскрываемости тяжких и очень тяжких преступлений составляет от 70 до 90 процентов! Ни в одной стране мира нет таких показателей, мы — «впереди планеты всей». А на самом деле и Москва, и вся страна тонут в преступности, масштабов которой никто наверху знать не хочет.
       Полицейские других стран нам страшно завидуют — такая раскрываемость им и не снится! Как ни стараются, а выше 20 процентов подняться не могут. Это при полной «упаковке» спецсредствами, оружием, машинами, компьютерами.
       Там работа полиции оценивается исключительно общественным мнением. Составляют специальные опросники, проводят мониторинги среди выборщиков от населения. Поэтому сыщики не за процент, как мы, борются, а преступников ловят. Полиция вынуждена ориентироваться на своего налогоплательщика, а любое нововведение в работе проверяется через главный вопрос: «Насколько это будет полезно для человека? Что он получит с точки зрения защиты от преступников?»
       Слушала и думала: «Что, про это не знают наши звездные генералы МВД? Или законодатели? Знают, и еще как! И за границей бывают, и прекрасно понимают, что к чему. Значит, существующая система кому-то выгодна?»
       
       Кто может сказать «Моя милиция»?
        «Сегодня выходной. А именно в выходные и праздники совершается наибольшее количество квартирных краж. Сейчас двенадцать — пока тихо. А часов с трех дачники начнут возвращаться в Москву, и — зазвонят телефоны. Вот тут нашим ребятам придется потрудиться «в поте лица», и подавляющая часть краж «не подтвердится». Потерпевшие или не напишут вовсе, или напишут, а потом заберут свои заявления. Сыщики знают свое дело».
       Поинтересовалась, как удается убеждать людей не писать заявления.
       «Опытные сыщики — хорошие психологи, сразу просекают, где у человека слабое место, и начинают потихоньку давить. Кто-то сам не хочет свои богатства светить, кому-то объясняют, что искать бесполезно, наиболее упертым обещают искать бандитов, а потом нудно и долго мурыжат, ничего не делая. «Мертвые» заявления и протоколы скапливаются, а потом их тихо списывают.
       Если воры не найдены или не на крючке изначально, никто их всерьез искать не станет. Совет один — укрепляйте двери и окна. И не надейтесь, что милиция будет вас защищать. Никому вы не нужны, и вашим делом всерьез не займутся, если только у вас нет родственников в милиции или других покровителей наверху.
       Мы ежедневно совершаем должностные преступления. У каждого сыщика «мертвых», или, как у нас называют, «поджопных» дел, с лихвой. Система просто не дает шансов поступать иначе, и каждый из нас на крючке у начальства. Пригласить любого потерпевшего и расспросить о ходе его дела ничего не стоит. Начальники это отлично знают, им выгодно делать каждого сотрудника легко управляемым. А с неуправляемым расправиться — раз плюнуть: предъявляется обвинение в злоупотреблении должностью и сокрытии преступлений. Можно возбудить горы служебных уголовных дел! К тому же у начальников хорошие взаимовыгодные связи с прокурорами и судьями.
       А вот если вы наделены властью, если вы знаменитость или родственник сильных мира сего и с вами что случилось — тут средств никто не жалеет. Проси хоть танк — всё дадут. Забываем про текущую работу, бросаемся на эти дела, которые всегда под особым контролем на самом высоком уровне. Вот взял бы однажды господин Грызлов и поинтересовался — а на каком таком основании их ставят на особый контроль?».
       
       Какая песня без нагана?
       «Ну скажите, можно эффективно ловить преступников, если у нас нет транспорта? Нельзя назвать транспортом разваливающиеся «Жигули», которыми снабжают службы криминальной милиции. Они больше стоят на ремонте, чем ездят. Да и из тех, что на ходу, большинство приписаны к начальникам. На место преступления выезжать не на чем».
       Слушала и удивлялась. Потому что по улицам Москвы с синими милицейскими номерами разъезжают дорогущие иномарки самых престижных моделей стоимостью в десятки тысяч долларов. Порасспросила знакомых милиционеров, но никто не мог сказать, к каким таким важным структурам МВД относятся эти авто. Машины-призраки. Кроме цены, конечно. А бедные сыщики, значит, гоняются за преступниками на ржавых тачках.
       «Даже самым «тяжким» отделам выделяют 100 рублей в день на бензин, на которые можно залить всего 10 литров. А вызовов — десятки в день.
       Табельное оружие сейчас практически никто из оперов не носит, кроме начальников отделов угрозыска и их замов. Хотя по закону любой сотрудник милиции имеет право на постоянное ношение огнестрельного оружия. Но начальники перестраховываются — как бы чего не вышло! — и создают всякие трудности с его получением».
       Вспомнила, как в поисках нужного кабинета в одном из отделов угрозыска столичного ГУВД наткнулась на открытую дверь туалета. Неопрятный и облезлый, «унисекс» — общий для мужчин и женщин. Вместо туалетной бумаги — гвоздем распятая газета. Рассказала коллеге, тот встревожился: «Не наша?» «По верстке, кажется, «Известия», — отшутилась.
       Во всех отделениях милиции — одно и то же: голые коридоры, умирающие столы и стулья, убогие туалеты, обшарпанные стены. Даже скрепки, карандаши и прочую канцелярщину сотрудники приносят из домашних арсеналов.
        «Сами посудите — ради чего нам гореть на работе? Зарплата опера «на земле» (то есть в местных отделениях милиции. — Л.С.) — 2,5 тысячи рублей, даже у начальников отделов в службах криминальной милиции округов — немногим больше 3 тысяч. Ну еще за звание — плюс-минус сотня-другая. Ну отпуск, ну премия — еще пару сотен рублей раз в год.
       Но у нас — семьи, дети, которые, кстати, нас практически не видят: каждый рабочий день получается ненормированным, а из дома в любой момент могут вытащить. В лучшем случае — один выходной в неделю. Вот объявления по нашему ведомству развесили всюду: путевки в детский лагерь по 300 долларов. Это же трехмесячная зарплата! Какой лагерь?! Ну скажите, ради чего ломаться, рисковать? Можно за это в милиции работать?
       Вот и выкручиваемся. Есть у нас приличные друзья, порядочные бизнесмены. Им и помогаем, если кто обижает. Это называется крышей. Мы и есть крыша. Слышали такое слово? Да что там, если все рассказать... Нам вас просто жаль. И с работы можем полететь. А может, оно и к лучшему — надоело все до чертиков: вранье да бумаги».
       После этото мне абсолютно стал понятен финал моей барсеточной истории.
       Когда через месяц я пришла к своему оперу, он сказал, что установить владельца бежевой развалюхи невозможно, поскольку машина продавалась по доверенности много раз. Адрес же хозяина новенькой «девятки» установлен, но в квартире никто не подходит к телефону — наверное, адрес ложный и там никто не живет.
       Без энтузиазма сопротивлялась: «Так ведь теперь у вас нераскрытое дело, я же писала заявление...». «Это не заявление. Вы нас просто проинформировали», — перебил опер, устало вздохнув.
       Финита, как говорится, милиция. Мне уворованного у меня опера жалко.
       
       Кадры решают все
       «На днях один наш знакомый сотрудник Московской юридической академии поплакался: «Что же творится? Посмотрите, кого в Академию принимают! Детей звездных генералов из ФСБ, МВД, сотрудников всяких властных администраций... Проходной балл — хорошая сумма в «зеленых». Списки нужных студентов готовы уже до экзаменов. Честные преподаватели прячут глаза — приходится валить на экзаменах талантливых, классных ребят-отличников, которые не имеют тыла. Ведь из этих начальственных захребетников потом ничего толкового не выходит».
       Финал разговора получился совсем безысходным.
       «Мы уже стали циниками и не верим, что на нашем веку в правоохранительной системе что-либо изменится. Надеялись на Грызлова. И что? Ну поменял структуру под своих людей, которых будет набирать в органы, ну названия служб придумали новые. Но по существу что изменилось? Система осталась незыблемой — процент превыше всего! Придется и дальше врать — и вам, и себе».
       Наверное, я выглядела несколько потерянной. Потому что один из сыщиков вдруг сказал: «Не бойтесь. Обращайтесь — защитим. По знакомству!»
       
       Спасибо, конечно, большое за персональный интерес. Ну а если они уйдут на пенсию? И как быть другим?
       Не знаю, как у вас, а у меня одни вопросы.
       Выходит, государство оставило меня с преступником один на один? Выходит, моя милиция тихо приватизирована? Выходит, как объект защиты я ей не интересна? Выходит, налоги, которые мы ей исправно платим, без нашего на то согласия, переданы в частные руки?
       Это и была третья, самая принципиальная моя ошибка: я думала, что у меня есть милиция.
       А оказалось, ее у меня украли.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera