Сюжеты

ЛЮДИ — ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЕ КРОЛИКИ

Этот материал вышел в № 48 от 12 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Знаете ли вы, чем кролики отличаются от зайцев? Уши у них короче, если их вытянуть вперед — они не достигают конца морды. Это-то ладно, у нас-то уши еще короче, и головы, как и у кролика, гораздо круглее, чем у зайца. Но кролики вообще...



   
       Знаете ли вы, чем кролики отличаются от зайцев? Уши у них короче, если их вытянуть вперед — они не достигают конца морды. Это-то ладно, у нас-то уши еще короче, и головы, как и у кролика, гораздо круглее, чем у зайца. Но кролики вообще больше похожи на людей, начать хотя бы с того, что они очень легко приспосабливаются, — могут, совсем как люди, жить даже на вокзалах и в парках больших городов...
       
       А просто им не надо света
       Кролики активны преимущественно в сумерки и ночью. Если принять за основу, что гласность — это яркий дневной свет, то конференция, приуроченная к десятилетию Фонда защиты гласности, выявила те же пристрастия у высших чиновников. Кто-то прятался от телефонных звонков, кто-то наложил в страхе на приглашение резолюцию: «Считать нецелесообразным», кто-то сразу и твердо сказал в ужасе: «Нет».
       — Несмотря на все стремления власти к единоначалию и единомыслию, которые она показывает в последнее время, на самом деле ситуация... вроде многополярного мира... там есть центры силы, перетягивание, беспомощность различных ответственных людей», и потому, чтобы «съесть» одного чижика или гусенка, нужно было год всю мощь государственной машины использовать со всем скрежетом, треском, шумом. Разве что до стратегической реакции дело не дошло, а все остальные инструменты там были... — сказал на конференции директор ВЦИОМа Юрий Левада.
       Вы, конечно, догадались, что он имел в виду взбудоражившую всех ситуацию с НТВ.
       Но бог с ними, чижиками и гусенками, я — о кроликах. В случае опасности они бьют по земле задними лапами. Если же кролик при этом еще и выпрямляется и стоит на задних лапах — это означает высшую степень тревоги. И тут уже вы сами видите — он становится очень и очень похож на человека.
       
       Стимул — реакция
       Многие люди, по выражению Эриха Фромма, «до самой смерти так и не родились», если говорить о рождении не с точки зрения дня или часа, а «представить жизнь как процесс, в ходе которого образуется личность». То есть если представить, что образуется «человек прямоходящий» не только в прямом, но и в переносном смысле тоже. Без переносного смысла человек, как мы с вами уже выяснили, очень похож на кролика в минуты высшей степени тревоги. Он, правда, не бьет по земле задними лапами, но очень сильно бьет всех, кого ударить разрешено: собственных детей, жен, чеченцев. Или поносит на чем свет стоит тех, кого по первой реакции готов был защищать. Вышел, к примеру, на многотысячный митинг по поводу НТВ, а потом поверил или сделал вид, что поверил, что все дело в финансовых дрязгах и спекуляциях олигархов. Даже стал восклицать: «И кого это мы защищали? Сами-то они какие? Хитрые, корыстные»
        «И то, что дело не в этом, это до людей не дошло», — заключил Юрий Левада.
       Я полагаю, что дошло на бессознательном уровне. Просто сознание хитрее, оно вытесняет все то, что неудобно, неприемлемо на общепринятом властном уровне. И оставляет, выдает именно те реакции, какие от него ожидают. Есть люди, которые не просто ожидают, а четко знают, как эти реакции, а значит, и вообще поведение кроликов-людей программировать. И как загнать назад людей, повысовывавшихся из кроликов. Они владеют набором стимулов-раздражителей. Соблюдают условия повторения сигналов, одни из которых всегда сопровождаются вознаграждением, другие — наказанием.
       Когда вот эти — «знающие»— встречаются ненароком взглядом где-то в местах массового проявления заданных ими реакций, они улыбаются друг другу авгуровыми улыбками.
       Авгуры, напомню вам, — это были такие жрецы в Древнем Риме. Они любили устраивать разные зрелища, которые непосвященным вполне могли показаться чудесами. Когда в храмах происходили такие вот чудеса — верующие доходили до экстаза, а они делали вид, что посвящены в какие-то особые высшие тайны. И обменивались друг с другом понимающими улыбками.
       Я не знаю, замечаете ли вы авгуровы улыбки сегодня. Наши авгуры — не жрецы, они и сами чаще всего называют себя всякими сложными словами. Авторами креативных проектов, к примеру. Проще сказать, они — экспериментаторы.
       Есть такой очень старый анекдот про кролика, который хвастается тем, что ему удается управлять поведением своего экспериментатора: как только он нажимает на нужную кнопку, тот должен его кормить. Многие люди-кролики уже просто замучились нажимать на эти кнопки положительного стимулирования. Жмут-жмут, а экспериментаторы не кормят!
       А просто им милей цвет хаки
       ...Я хотела порадовать грустящую девочку и не знала, как. Было 8 Марта, и уже подарены подарки, а она все грустила. А у станции метро продавали шарики с надписью «8 Марта». Их «надула» такая штука — ну вы знаете, после такого «надувательства» их невозможно оставить где-то рядом, они тут же взмывают вверх и, если это закрытое пространство, прилепляются к потолку. Я купила много, кажется, штук пять или семь. Встречный народ радовался, поздравлял с праздником и весело предостерегал: «Смотрите не улетите!» Идти с шариками было проблемно, ехать — минут десять, я решила остановить машину. Пока устраивала это резиновое разноцветье на заднем сиденье, совсем забыла про их свойство прилепляться, и они закрыли заднее стекло. Водитель попался хмурый, не реагировал ни на шарики, ни на праздник, ни на мои слова о том, что сейчас я что-нибудь придумаю, чтобы шарики не мешали обзору. Поехали.
       На четвертой или пятой моей попытке приструнить разгулявшиеся вовсю шарики он наконец бросил коротко:
       — Не мешает.
        Боковым зрением я попыталась его разглядеть: что за мумия? Он, как будто почувствовав это, заговорил сам. Сказал, что удрал из госпиталя, потому что семье нужны деньги. Врач дал ему свою машину «побомбить». Черт меня дернул задать встречный вопрос. Уже не помню точно, какой. Но его понесло.
       Есть такой шаблон: «событие, повлекшее массовую гибель людей». До меня дошло только теперь: рядом со мной в тот момент сидел человек, повлекший массовую гибель людей и абсолютно готовый «повлекать» ее дальше. Нас разделял только ручник, еще, может быть, земля и ад — он уже везде грохнулся, сам того не понимая.
       — Ну... вышел. Ничего еще не сделал, стою — «чехи» видят на мне три буквы, их уже просто трясет, у них даже понос может начаться. «Ну чего трясешься, — говорю, — я ж не бью пока, встань прямо». А не может. Что почему? Так по буквам же видит, что штурмовой десантный. ДШБ. Вышел я — толпа хоть 50 человек, хоть 100 — несколько минут, и всех положил. Как кур, без выстрелов. Что? А так, ножи у нас такие, специальные... Грудой они потом лежат, в несколько слоев.
       Ужасная штука — заданность. Я пыталась с нее сбить:
       — Вы точно знали, что все они бандиты? Террористы? Не мирное население?
       В какой-то момент он как будто обесточился. Заледенел. Даже сбавил скорость — машина еле ползла.
       — «Чехи» это были — точка. «Чехи» не жалели никого — ни детей, ни женщин. Они мочили наших всех, думаете, только русских? И татар, и евреев, и Южный Кавказ. Мы кладем их за всех.
       Машина остановилась. Профиль стал анфасом. Я стала вспоминать роджерианскую психотерапию: если вы говорите с невротическим человеком, который находится в состоянии аффекта, надо говорить с ним ровным голосом, безоценочно. Просто повторяете его последние фразы без ярко выраженной интонации, в крайнем случае можно ее сделать уточняющей:
       — Правильно ли я вас поняла, что чеченцы не жалели ни детей, ни женщин, ни русских, ни евреев — никого? И вы, убивая их, мстите за всех?
       Машина поехала. По праздничной и праздной, нарядной и блестящей Москве мы везли шарики и садизм. Войну.
       — Ну кто-то же должен это делать, — почти застенчиво сказал он. Но никакой уверенности в его словах не было. И взгляд был мертвый — в нем была трагедия.
       «Это — трагедия только тогда, когда сам человек двояко к этому относится. А он не может не двояко относиться, если он не дебил. Он знает, что убить — это грех, он это знает еще с пеленок. От бессилия и неудовлетворенности жизнью (стал бы он вас подвозить, если бы был состоятелен) много агрессии, а тут подарен враг. Вы знаете, когда ругаются муж и жена и вдруг появляется неприятный обоим сосед, супруги объединяются до тех пор, пока будут ругаться на этого третьего. Чечня служит соседом, которого надо мочить не потому, что он в чем-то виноват, — может, и виноват, но не в этом дело, не надо мочить его за это. Мочат потому, что слишком плохо все и чтобы агрессия, не дай бог, не направилась бы в какие-то другие механизмы. Все, что Россия накапливает негативного как организм, — это все туда сливается.
       (Из разговора с психоаналитиком Еленой Казьминой.)
       Мы спрашивали у людей: война помогает сплочению народа и подымает дух людей, армии или способствует разложению, деморализации, расползанию насилия? Соотношение 30 на 60 — ...способствует расползанию насилия. Так считают в том числе и те люди, которые горячо поддерживают власть. Но дело не просто в мнениях. Дело в более сильных примерах. Мне кажется, что самый важный факт... дело Буданова. Это дело, в котором завязла наша юстиция. Потому что осудить одного и не осудить всех остальных — нелепо. Не осудить одного — не решатся.
       В общественном смысле чудовищная ситуация. Добрая половина людей готова Буданова оправдывать целиком или хотя бы отчасти. Всего 11% считают, что его надо строго наказать... Мы знаем, что случай-то не исключительный. На фоне этого процесса почему-то почти молчит пресса о неожиданно обнаружившихся массовых скоплениях убитых людей...
       (Из выступления директора ВЦИОМа Юрия Левады на юбилейной конференции Фонда защиты гласности.)
       
       Набранный вами номер не существует
       — Эта война! Все кошки убежали. Все собаки убежали. И все птицы улетели. Нельзя бегать по траве. И на дерево нельзя залезть: если упадешь в траву, можно взорваться, — говорит с экрана малыш лет шести.
       В российском Фонде культуры показывали давно нашумевший фильм «Дети Чечни». Его смотрели рядом со мной люди разные — совсем молодые, пожилые и не очень. С разноцветными глазами, но с абсолютно общим в них выражением: стыдом и болью.
       — Как объяснить чужую боль? Я знаю, что такое находиться в районе, на который сыпятся бомбы и летят снаряды. И вот сейчас физически просто ощущаю то, в каком состоянии они сейчас находятся. Ну положение беженцев чуть-чуть лучше, на них не сыпятся бомбы, но им холодно, голодно и так далее. И это тоже все преступление.
       — ...А что я могу сделать, я, один человек? Вот я и решил выразить им свое сострадание, сочувствие и стыд. Это мое правительство, мой народ совершает то, что совершает. Мне стыдно. Поэтому я нахожусь здесь. — Это монолог недавно погибшего правозащитника Виктора Попкова. В фильме Татьяны Фурман и Натальи Сергеевой «Кавказский метроном» его монологи-размышления — кошмар для «авторов креативных проектов». Был такой выдающийся необихевиорист, профессор Скиннер, который первый выдвинул тезис о том, что поведение людей полностью определяется набором стимулов. Он в своем учении исходил из того, что человек никогда не станет делать того, что ему не полезно. И человек должен понимать, что шаг влево, шаг вправо от стандарта — будь то поступок, мысль или даже чувство, — приведут его к плохим результатам. Он будет успешен лишь в том случае, если поймет, что приспособление — это самая лучшая и действенная форма жизни. Но даже Скиннер с сожалением признавал: «...мы не знаем, каким способом можно простимулировать оригинальное, из ряда вон выходящее поведение...»
       А и в самом деле, как, к примеру, можно было бы простимулировать поведение Виктора Попкова? Или людей, которые с самого начала второй чеченской войны стоят в пикете с плакатом «Война в Чечне — преступление против человечности»?
       Им больно, и они не имеют страха сказать о боли. Их собственные идеалы не находят опору в социальной нашей реальности, может быть, лишь потому, что большинство боится этих своих, таких же, по сути, идеалов и ни за что их не выдаст даже себе. Потому большинство и не может осудить Буданова, что в подкорке сидит, что уникальность — это потеря свободы или даже жизни, это — привет карьере, обочина, второсортность, одиночество. Когда становится больно большинству, оно не обозначает боль в страхе, что будет еще больнее. Да, на ноге стоят, но вторая-то нога у меня свободна. На вторую встали — так ведь руки целы. В зоологии нет таких инстинктов, кролики не идентифицируют себя с агрессором, не стараются быть рядом, вместе с «гневным родителем». И не бьют ту конкретную цель, на которую им указали... Они после болевого разряда тока кидаются на все что ни попадя. А значит, люди — это неправильные кролики. Их можно разобщить, основательно дезориентировать, научить видеть белое черным, да так, что они будут считать, что это их личные взгляды, просто они не расходятся с общепризнанными. Им можно выключить свет и приучить жить в темноте, и можно их купить, а можно не считаться вообще. Но нельзя знать конечного результата, потому что все их реакции неестественны. У них нет задних лап, но есть задний ум. И он мешает.
       ...— Вы знаете, — сказала я водителю 8 Марта, — каждый четверг в Москве стоят люди в пикете с плакатом «Война в Чечне — преступление против человечности».
       — А что милиция?
       — Охраняет. У нас демократия.
       — Сволочи, — сказал он и ушел в себя.
       Был такой эксперимент: кролику показывали круг — и сразу кормили, потом показывали овал — и давали разряд тока... А потом взяли круг и прямо на его глазах сжали этот круг в овал.
       Кролик упал замертво.
       Когда власть — «многополярный мир», люди-кролики сходят с ума. Значит, экспериментаторы пытаются программировать поведение неправильных, больных кроликов. Их реакции заведут авторов проектов в итоге в тупик.
        Остаются еще, правда, правильные кролики — оппозиция, люди, которые выдают естественные человеческие реакции: больно — вопят, несправедливость — действуют, выключают свет — они пытаются включить. Но если реакции человеческие — значит, это не кролики? «Человеки прямоходящие»? А их, как выяснилось, невозможно простимулировать.
       Тогда чему же улыбаются авгуры?
        Я лично начинаю беспокоиться за них.
       
       P.S.
       Редакция благодарит психолога, психотерапевта Владимира Трипольского и психоаналитика Елену Казьмину за консультативную помощь в организации этого материала.

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera