Сюжеты

ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ

Этот материал вышел в № 48 от 12 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ Заповедник Матиушей Ну вот мы и вышли на финишную прямую. Хотя пока еще не вышли — выехали на инвалидной коляске. Нам еще предстояло такое совершенно особое испытание, как оформление инвалидности в этой отдельно взятой...


ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ
       

   
       Заповедник Матиушей
       Ну вот мы и вышли на финишную прямую. Хотя пока еще не вышли — выехали на инвалидной коляске. Нам еще предстояло такое совершенно особое испытание, как оформление инвалидности в этой отдельно взятой стране. Вот когда я, между прочим, поняла, что такое Кафка. Полгода, пока врачи, спасая мою дочку, делали невозможное, я видела одно лицо медицины: умное, честное, бескорыстное. Но впереди были еще полгода и другое лицо — лицо социальной медицины, или так называемой социальной защиты населения. Лицо разнообразных комиссий, обществ и управлений, осунувшееся от ненависти к инвалидному контингенту, повсеместно отравляющему российский пейзаж.
       Ладно, ну их на фиг. Неохота сводить счеты. Может, когда и расскажу про зловещий бумажный морок, который здорового делает больным, а больному — не одолеть. Но не сейчас. Сейчас у меня на повестке дня погружение в совсем иную действительность. В сюжеты такого драматизма, что я наконец очнулась от наркоза собственной беды, в которую закуклилась, чисто мумия. Очнулась — и устыдилась своего благополучия.
       Скажу сейчас одну странную вещь. Моя дочка Вера, еще летом скакавшая по тропам Кара-Дага, как заяц, и дельфином заплывавшая за дальние скалы, эта вот девчонка, из голеней которой когда-то прорастали крылышки, и она мечтала полетать на дельтаплане и родить никак не меньше четверых детей, а сейчас вся словно выдолбленная изнутри физической и нравственной болью, закованная в корсет и стреноженная, и мир ее уже пять месяцев стиснут до размеров окна в больничной палате, и голени перебиты, и перебит позвоночник, и рука висит, как крыло у подранка, и брошена друзьями и подружками, поскольку те любят плясать и кататься на роликах, — эта вот девочка Вера очутилась в таком месте, где числилась (да и была) самой счастливой. В заповеднике аутсайдеров.
       Врачам, которые до сих пор ее лечили, я верила безоговорочно. Поэтому, когда профессор Меркулов сказал, что нигде не умеют ставить на ноги лучше, чем в 18-й детской больнице, — для меня это было равносильно военному приказу. В ЦИТО нам одолжили коляску, и, словно Швейка на фронт, мы покатили Верку на Мичуринский проспект, где напротив Олимпийской деревни в окраинном затишье сияют чистотой и целесообразностью корпуса одного из самых скорбных мест на свете: детской психоневрологической больницы № 18.
       В этой больнице лечат то, что лечению в принципе не подлежит: детский церебральный паралич, ДЦП. Пораженные этой болезнью дети часто (но далеко не всегда) отстают и в умственном развитии. Что и отпугивает в названии больницы. На самом деле душевная полноценность здешних ребят не только не ниже нормы, но порой существенно ее превышает — как выходит за рамки нормы самосознание с детства страдающего человека. Особенно в нашей отдельно взятой стране, где маленькие страдальцы обделены особенно цинично и унижены особенно изощренно...
       (Как не вспомнить задорную статью в «МК» — боевой геббельсовский призыв уничтожать неполноценных детей в младенчестве...)
       Именно здесь, в отделении спинно-мозговой травмы 18-й детской больницы, проживали два самых неотразимых существа из бесконечной череды Матиушей, встреченных мною в жизни.
       
       Друг мой Колька
       Когда-то «восемнашка» была отчасти привилегированным заведением. Ей каким-то образом патронировала Раиса Максимовна Горбачева, и все там было по высшему разряду. Традиции по возможности уважаются. В отличие от уже известных больница на Мичуринском занимает промежуточное положение между бюджетными и коммерческими. Москвичи лечатся здесь бесплатно, иногородние — за деньги. (Каковые деньги, вероятно, и позволяют уважать традиции.) 18-я славится самыми передовыми реабилитационными методиками и оснащенностью. Несколько бассейнов, гидромассаж, тренажеры, специальный психотерапевтический комплекс, где дети предаются релаксации, нежась под расслабляющую музыку в сухом резервуаре, наполненном поролоновыми шарами...
       При этом младший персонал здесь отсутствует как класс. Просто нет такой штатной единицы — «санитарка». Маленькие или лежачие дети тут — при родителях. Как в большой и образцовой коммунальной квартире, мамы в очередь моют палаты, коридоры, игровые и ванные комнаты, туалеты; летом моют, а зимой заклеивают окна, готовят на двух плитах в сверкающей кухне, моют посуду, стирают и опять моют, моют, моют... Такой чистоты я не видела нигде. Со стороны администрации это был гениальный стратегический ход: компенсировать отсутствие санитарок мамашами, официально доверить им бытовую часть ухода за детьми. Поскольку рук надежнее-то природа еще не создала.
       Но это, конечно, у кого родители есть. Внутри вида встречаются разные экземпляры. Кольку, например, мать кинула сразу — как сообщили, что у ребенка гидроцефалия.
       Я случайно знаю, что такое гидроцефалия. Мой новорожденный сынок прожил двое суток. Это было давно, тогда водянку мозга еще почти не лечили. А если и лечили... «И хорошо, что помер, — говорили мне тогда, двадцать четыре года назад, умудренные нянечки. — Чем жить-то идиотом...»
       Колька идиотом не стал. Ему здесь же, в 18-й, сделали какую-то сумасшедшую операцию: из черепа, через сосуды, на каком-то участке тела вывели наружу стому и систематически, как шлангом, отсасывают оттуда лишнюю жидкость, которая давит Кольке на его несчастные мозги, и он плачет по ночам от боли.
       Еще у Кольки поврежден спинной мозг. От этого у него парализованы ноги и какая-то беда со сфинктером. Если он не носится как чумовой на своей коляске по широким коридорам-улицам больницы, то ловко бегает на коленках по паласу в тренажерном зале и пытается вскарабкаться на гигантский мяч. Делает он это втихаря: в зал ЛФК Кольку не пускают. У него всегда мокрые штаны, вернее колготки. Штанов у Кольки нет. То есть, конечно, имеются, но всего одни, не настираешься. Сестры знают Кольку давно — пять лет, всю его жизнь. Они, как могут, заботятся о нем, сооружают ему допотопные марлевые подгузники, но колготки у Кольки все равно постоянно мокрые, и из ЛФК, где так весело, его гонят.
       Колька ужасно похож на зайца. Глаза чуть косят (самую малость) и два сахарных зуба торчком. Морда законченного плута и жизнерадостная энергия через край. Он непрерывно хулиганит.
       Я долго не догадывалась, что он детдомовский. Колька никогда про это не говорил, хотя очень любил беседовать со мной. Когда я катала Веру по коридору, он сбрасывал газ и важно рулил рядом, рассуждая о машинах, самолетах, поездах и ракетах. Был потрясен, что Вера плавала в море и погружалась на подводной лодке. Жадно расспрашивал об акулах. «Я тоже поеду на море», — сказал убежденно. «Конечно, поедешь!» — легко согласилась я. «Знаешь, когда?» — «Когда?» — «Когда ты возьмешь меня с собой». Он всех называл «мама».
       — Уходишь? — строго спрашивал Колька, поджидая на коляске у дверей палаты. — Завтра придешь?
       — Завтра не смогу, работаю, — докладывала я.
       — А! Завтра к Вере придет другая мама! — догадывался Колька и ехал провожать меня к выходу. Тревожно спрашивал:
       — Будем целоваться?
       — Как скажешь, Николай.
       — Да! — решал Николай, подумав. — Пожалуй, поцелуй меня. Пожалуйста...
       Один только раз я видела, как Колька плакал. Его выписывали из больницы и снова увозили в детский дом. Плакала сестра Валя, кутая его в тяжелое маленькое пальто; плакала сестра Лена, увязывая его утлые пожитки. Плакали мамы из его палаты. Плакала я.
       Что мы могли сделать для Кольки? Ах, ну да, мы стали снабжать его памперсами...
       — Ну успокойся, миленький! — утешали его. — Скоро вернешься...
       — Не успокоюсь! — захлебывался Колька. — Вот сяду и буду смотреть в окно! И не вернусь!
       Глупо и пошло объяснять, почему я не взяла Кольку — ни на море, никуда. Потому. Говорят, что таких, как он, охотно усыновляют американцы. Чуть ли не в очереди стоят. Журналист Свинаренко прямо чудеса рассказывает. Я верю. Может, и Кольку нашего возьмут, увезут в дом с бассейном, в семью, вылечат... И будет он жить, как и положено маленькому королевичу Матиушу. Его бы и у нас вылечили. В том доме (кстати, с бассейном), который он привык считать родным, привык считать семьей: в 18-й больнице. Да вот беда: нельзя лежать в больнице годами. Каждые два-три месяца детдомовцев выписывают. И за полгода в детдоме идет насмарку все, чего добились врачи. А потом снова — на два-три месяца в теплый и сухой Колькин рай, и снова — в холод, смрад и страшные ночи детского дома, на мокрый тюфяк. И так год за годом. И непонятно, от чего больше болит голова: от давления жидкости на мозг или от подзатыльников.
       Я никого не вправе обвинять в Колькиных несчастьях. Сама-то — чем лучше? Его мать — песня отдельная, и ей, полагаю, воздастся. Как воздается всем, всегда и за все. А мы — частные лица и государство — мы в своем праве и со своей совестью. И только больнице, только врачам и сестрам не до прав и не до сантиментов. Пока Колька — только их ребенок. И больше ничей.
       
       Бесхозные души
       Веру положили на последнюю свободную кровать в шестиместной палате — у окна. Ну сифонило, конечно. Сестра предложила: «Давайте переложим». «Да кто ж согласится?» — удивилась я. — «А вон у стенки бесхозная девочка». Ну, моя-то, слава богу, небесхозная. Размочила я гипсовые ленты да заклеила окно, как это делают бывалые люди в больницах.
       А «бесхозных» таких было — страшное дело до чего много. Не знаю, как в других отделениях, в нашем — не меньше трети.
       Были две девочки, которых я сначала считала мальчиками. Почти наголо стриженные, щуплые, с хриплыми голосами. Одна на коляске, другая, похожая на вороненка, с головой, вросшей в плечи, — на костылях. К ней никто не приходил. Но однажды я слышала, как она упрашивала кого-то по телефону: «Пожалуйста, ну хоть на полчасика... Я не ною. Очень тебя прошу... Когда? Хорошо, я не пристаю. Я тебя жду, очень буду ждать... Целую тебя... бабуля».
       Был Василий, 14-летний предводитель местного дворянства, настоящий беспризорник. Жизнеспособный, как бездомный кот. Кроме паралича ног, у него еще и вся башка была исполосована шрамами после черепной травмы, полученной в драке! Этот на своей коляске показывал высший пилотаж: на скорости съезжал по лестнице, не догадываясь, что повторяет подвиг легендарного одесского таксиста Фимы, спустившегося на «Запорожце» по Потемкинской лестнице (в свою очередь, повторив одноименный подвиг Сергея Уточкина). Вместо ног у Василия были зато совершенно золотые руки. Он мог починить все: унитаз, протез, кварцевую лампу, часы. Коляску, которую выдали нам в больнице, изрядную уже рухлядь, обиходил как новенькую. Никогда не здоровался, не прощался и никого ни о чем не просил. Угощений не принимал.
       В нашей палате лежала девочка Оля — та самая, у стенки, из одного детдома с Колькой. Было ей пятнадцать лет, она мало что понимала. Кто-то накрасил ей обгрызенные ногти, и, радостно смеясь, она рассматривала свои неловкие короткие пальцы. Старалась управляться сама, подолгу перебираясь на увечных ногах с кровати на коляску, с коляски — на унитаз. За помощь горячо благодарила. Если падала, долго не могла подняться, барахталась, хохоча и мешая тем, кто хотел ее поднять. Всякий раз спрашивала меня с застенчивой улыбкой: «А что вы мне принесли?» Сестры просили не задаривать Ольгу: привыкнет, как будет обходиться «дома»? Однажды напугала всех страшным, с икотой, рыданием. «Ты чего?» — бросились к ней палатные мамашки. «Они... они не хотят со мной иг...играть! Что от меня... воняет!» У нее были совсем больные почки: в детдоме их, кто «обсикается», в наказание сажали в мокрых трусах на холодный пол.
       Были Вика и Игорь. Днем они не обращали друг на друга внимания. Он гонял с Васькой на колясках, она задумчиво сидела с книжкой. Но каждый вечер, когда, уложив Веру, уходила домой по длинному коридору, я видела их в закутке у окна между гипсовой и кабинетом старшей сестры. Они сидели рядом на своих портативных двуколках — обнявшись и глядя друг другу в глаза. Влюбленные так не смотрят. Так смотрят только дочки и матери. Самые близкие души. У которых никого больше нет во всем белом свете.
       А в один горький день, когда с наступлением тепла наша бесхозная Ольга вернулась на время вместе с Колькой в их детскую казарму, на ее место в сопровождении мамы Тани прибыла Ирочка Иглицына, пятилетняя принцесса с тряпичными ножками. И я впервые в жизни узнала, какой страстной бывает привязанность к чужому ребенку. И как больно потом отдирать эту корку.
       
       (Окончание следует.)
       
       Мы уже публиковали главы из повести нашего обозревателя Аллы Боссарт «Гипсовые крылья». Сегодня — новая публикация. А в апреле нынешнего года издали эту повесть отдельной книгой (Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС). Желающие купить книгу могут обращаться в отдел распространения «Новой газеты» по телефону: 923-54-75.
       В ближайших номерах — счет больницы, в которой лечат детей, больных этой странной болезнью — ДЦП.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera