Сюжеты

ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ

Этот материал вышел в № 48 от 12 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ Заповедник Матиушей Ну вот мы и вышли на финишную прямую. Хотя пока еще не вышли — выехали на инвалидной коляске. Нам еще предстояло такое совершенно особое испытание, как оформление инвалидности в этой отдельно взятой...


ГИПСОВЫЕ КРЫЛЬЯ
       

   
       Заповедник Матиушей
       Ну вот мы и вышли на финишную прямую. Хотя пока еще не вышли — выехали на инвалидной коляске. Нам еще предстояло такое совершенно особое испытание, как оформление инвалидности в этой отдельно взятой стране. Вот когда я, между прочим, поняла, что такое Кафка. Полгода, пока врачи, спасая мою дочку, делали невозможное, я видела одно лицо медицины: умное, честное, бескорыстное. Но впереди были еще полгода и другое лицо — лицо социальной медицины, или так называемой социальной защиты населения. Лицо разнообразных комиссий, обществ и управлений, осунувшееся от ненависти к инвалидному контингенту, повсеместно отравляющему российский пейзаж.
       Ладно, ну их на фиг. Неохота сводить счеты. Может, когда и расскажу про зловещий бумажный морок, который здорового делает больным, а больному — не одолеть. Но не сейчас. Сейчас у меня на повестке дня погружение в совсем иную действительность. В сюжеты такого драматизма, что я наконец очнулась от наркоза собственной беды, в которую закуклилась, чисто мумия. Очнулась — и устыдилась своего благополучия.
       Скажу сейчас одну странную вещь. Моя дочка Вера, еще летом скакавшая по тропам Кара-Дага, как заяц, и дельфином заплывавшая за дальние скалы, эта вот девчонка, из голеней которой когда-то прорастали крылышки, и она мечтала полетать на дельтаплане и родить никак не меньше четверых детей, а сейчас вся словно выдолбленная изнутри физической и нравственной болью, закованная в корсет и стреноженная, и мир ее уже пять месяцев стиснут до размеров окна в больничной палате, и голени перебиты, и перебит позвоночник, и рука висит, как крыло у подранка, и брошена друзьями и подружками, поскольку те любят плясать и кататься на роликах, — эта вот девочка Вера очутилась в таком месте, где числилась (да и была) самой счастливой. В заповеднике аутсайдеров.
       Врачам, которые до сих пор ее лечили, я верила безоговорочно. Поэтому, когда профессор Меркулов сказал, что нигде не умеют ставить на ноги лучше, чем в 18-й детской больнице, — для меня это было равносильно военному приказу. В ЦИТО нам одолжили коляску, и, словно Швейка на фронт, мы покатили Верку на Мичуринский проспект, где напротив Олимпийской деревни в окраинном затишье сияют чистотой и целесообразностью корпуса одного из самых скорбных мест на свете: детской психоневрологической больницы № 18.
       В этой больнице лечат то, что лечению в принципе не подлежит: детский церебральный паралич, ДЦП. Пораженные этой болезнью дети часто (но далеко не всегда) отстают и в умственном развитии. Что и отпугивает в названии больницы. На самом деле душевная полноценность здешних ребят не только не ниже нормы, но порой существенно ее превышает — как выходит за рамки нормы самосознание с детства страдающего человека. Особенно в нашей отдельно взятой стране, где маленькие страдальцы обделены особенно цинично и унижены особенно изощренно...
       (Как не вспомнить задорную статью в «МК» — боевой геббельсовский призыв уничтожать неполноценных детей в младенчестве...)
       Именно здесь, в отделении спинно-мозговой травмы 18-й детской больницы, проживали два самых неотразимых существа из бесконечной череды Матиушей, встреченных мною в жизни.
       
       Друг мой Колька
       Когда-то «восемнашка» была отчасти привилегированным заведением. Ей каким-то образом патронировала Раиса Максимовна Горбачева, и все там было по высшему разряду. Традиции по возможности уважаются. В отличие от уже известных больница на Мичуринском занимает промежуточное положение между бюджетными и коммерческими. Москвичи лечатся здесь бесплатно, иногородние — за деньги. (Каковые деньги, вероятно, и позволяют уважать традиции.) 18-я славится самыми передовыми реабилитационными методиками и оснащенностью. Несколько бассейнов, гидромассаж, тренажеры, специальный психотерапевтический комплекс, где дети предаются релаксации, нежась под расслабляющую музыку в сухом резервуаре, наполненном поролоновыми шарами...
       При этом младший персонал здесь отсутствует как класс. Просто нет такой штатной единицы — «санитарка». Маленькие или лежачие дети тут — при родителях. Как в большой и образцовой коммунальной квартире, мамы в очередь моют палаты, коридоры, игровые и ванные комнаты, туалеты; летом моют, а зимой заклеивают окна, готовят на двух плитах в сверкающей кухне, моют посуду, стирают и опять моют, моют, моют... Такой чистоты я не видела нигде. Со стороны администрации это был гениальный стратегический ход: компенсировать отсутствие санитарок мамашами, официально доверить им бытовую часть ухода за детьми. Поскольку рук надежнее-то природа еще не создала.
       Но это, конечно, у кого родители есть. Внутри вида встречаются разные экземпляры. Кольку, например, мать кинула сразу — как сообщили, что у ребенка гидроцефалия.
       Я случайно знаю, что такое гидроцефалия. Мой новорожденный сынок прожил двое суток. Это было давно, тогда водянку мозга еще почти не лечили. А если и лечили... «И хорошо, что помер, — говорили мне тогда, двадцать четыре года назад, умудренные нянечки. — Чем жить-то идиотом...»
       Колька идиотом не стал. Ему здесь же, в 18-й, сделали какую-то сумасшедшую операцию: из черепа, через сосуды, на каком-то участке тела вывели наружу стому и систематически, как шлангом, отсасывают оттуда лишнюю жидкость, которая давит Кольке на его несчастные мозги, и он плачет по ночам от боли.
       Еще у Кольки поврежден спинной мозг. От этого у него парализованы ноги и какая-то беда со сфинктером. Если он не носится как чумовой на своей коляске по широким коридорам-улицам больницы, то ловко бегает на коленках по паласу в тренажерном зале и пытается вскарабкаться на гигантский мяч. Делает он это втихаря: в зал ЛФК Кольку не пускают. У него всегда мокрые штаны, вернее колготки. Штанов у Кольки нет. То есть, конечно, имеются, но всего одни, не настираешься. Сестры знают Кольку давно — пять лет, всю его жизнь. Они, как могут, заботятся о нем, сооружают ему допотопные марлевые подгузники, но колготки у Кольки все равно постоянно мокрые, и из ЛФК, где так весело, его гонят.
       Колька ужасно похож на зайца. Глаза чуть косят (самую малость) и два сахарных зуба торчком. Морда законченного плута и жизнерадостная энергия через край. Он непрерывно хулиганит.
       Я долго не догадывалась, что он детдомовский. Колька никогда про это не говорил, хотя очень любил беседовать со мной. Когда я катала Веру по коридору, он сбрасывал газ и важно рулил рядом, рассуждая о машинах, самолетах, поездах и ракетах. Был потрясен, что Вера плавала в море и погружалась на подводной лодке. Жадно расспрашивал об акулах. «Я тоже поеду на море», — сказал убежденно. «Конечно, поедешь!» — легко согласилась я. «Знаешь, когда?» — «Когда?» — «Когда ты возьмешь меня с собой». Он всех называл «мама».
       — Уходишь? — строго спрашивал Колька, поджидая на коляске у дверей палаты. — Завтра придешь?
       — Завтра не смогу, работаю, — докладывала я.
       — А! Завтра к Вере придет другая мама! — догадывался Колька и ехал провожать меня к выходу. Тревожно спрашивал:
       — Будем целоваться?
       — Как скажешь, Николай.
       — Да! — решал Николай, подумав. — Пожалуй, поцелуй меня. Пожалуйста...
       Один только раз я видела, как Колька плакал. Его выписывали из больницы и снова увозили в детский дом. Плакала сестра Валя, кутая его в тяжелое маленькое пальто; плакала сестра Лена, увязывая его утлые пожитки. Плакали мамы из его палаты. Плакала я.
       Что мы могли сделать для Кольки? Ах, ну да, мы стали снабжать его памперсами...
       — Ну успокойся, миленький! — утешали его. — Скоро вернешься...
       — Не успокоюсь! — захлебывался Колька. — Вот сяду и буду смотреть в окно! И не вернусь!
       Глупо и пошло объяснять, почему я не взяла Кольку — ни на море, никуда. Потому. Говорят, что таких, как он, охотно усыновляют американцы. Чуть ли не в очереди стоят. Журналист Свинаренко прямо чудеса рассказывает. Я верю. Может, и Кольку нашего возьмут, увезут в дом с бассейном, в семью, вылечат... И будет он жить, как и положено маленькому королевичу Матиушу. Его бы и у нас вылечили. В том доме (кстати, с бассейном), который он привык считать родным, привык считать семьей: в 18-й больнице. Да вот беда: нельзя лежать в больнице годами. Каждые два-три месяца детдомовцев выписывают. И за полгода в детдоме идет насмарку все, чего добились врачи. А потом снова — на два-три месяца в теплый и сухой Колькин рай, и снова — в холод, смрад и страшные ночи детского дома, на мокрый тюфяк. И так год за годом. И непонятно, от чего больше болит голова: от давления жидкости на мозг или от подзатыльников.
       Я никого не вправе обвинять в Колькиных несчастьях. Сама-то — чем лучше? Его мать — песня отдельная, и ей, полагаю, воздастся. Как воздается всем, всегда и за все. А мы — частные лица и государство — мы в своем праве и со своей совестью. И только больнице, только врачам и сестрам не до прав и не до сантиментов. Пока Колька — только их ребенок. И больше ничей.
       
       Бесхозные души
       Веру положили на последнюю свободную кровать в шестиместной палате — у окна. Ну сифонило, конечно. Сестра предложила: «Давайте переложим». «Да кто ж согласится?» — удивилась я. — «А вон у стенки бесхозная девочка». Ну, моя-то, слава богу, небесхозная. Размочила я гипсовые ленты да заклеила окно, как это делают бывалые люди в больницах.
       А «бесхозных» таких было — страшное дело до чего много. Не знаю, как в других отделениях, в нашем — не меньше трети.
       Были две девочки, которых я сначала считала мальчиками. Почти наголо стриженные, щуплые, с хриплыми голосами. Одна на коляске, другая, похожая на вороненка, с головой, вросшей в плечи, — на костылях. К ней никто не приходил. Но однажды я слышала, как она упрашивала кого-то по телефону: «Пожалуйста, ну хоть на полчасика... Я не ною. Очень тебя прошу... Когда? Хорошо, я не пристаю. Я тебя жду, очень буду ждать... Целую тебя... бабуля».
       Был Василий, 14-летний предводитель местного дворянства, настоящий беспризорник. Жизнеспособный, как бездомный кот. Кроме паралича ног, у него еще и вся башка была исполосована шрамами после черепной травмы, полученной в драке! Этот на своей коляске показывал высший пилотаж: на скорости съезжал по лестнице, не догадываясь, что повторяет подвиг легендарного одесского таксиста Фимы, спустившегося на «Запорожце» по Потемкинской лестнице (в свою очередь, повторив одноименный подвиг Сергея Уточкина). Вместо ног у Василия были зато совершенно золотые руки. Он мог починить все: унитаз, протез, кварцевую лампу, часы. Коляску, которую выдали нам в больнице, изрядную уже рухлядь, обиходил как новенькую. Никогда не здоровался, не прощался и никого ни о чем не просил. Угощений не принимал.
       В нашей палате лежала девочка Оля — та самая, у стенки, из одного детдома с Колькой. Было ей пятнадцать лет, она мало что понимала. Кто-то накрасил ей обгрызенные ногти, и, радостно смеясь, она рассматривала свои неловкие короткие пальцы. Старалась управляться сама, подолгу перебираясь на увечных ногах с кровати на коляску, с коляски — на унитаз. За помощь горячо благодарила. Если падала, долго не могла подняться, барахталась, хохоча и мешая тем, кто хотел ее поднять. Всякий раз спрашивала меня с застенчивой улыбкой: «А что вы мне принесли?» Сестры просили не задаривать Ольгу: привыкнет, как будет обходиться «дома»? Однажды напугала всех страшным, с икотой, рыданием. «Ты чего?» — бросились к ней палатные мамашки. «Они... они не хотят со мной иг...играть! Что от меня... воняет!» У нее были совсем больные почки: в детдоме их, кто «обсикается», в наказание сажали в мокрых трусах на холодный пол.
       Были Вика и Игорь. Днем они не обращали друг на друга внимания. Он гонял с Васькой на колясках, она задумчиво сидела с книжкой. Но каждый вечер, когда, уложив Веру, уходила домой по длинному коридору, я видела их в закутке у окна между гипсовой и кабинетом старшей сестры. Они сидели рядом на своих портативных двуколках — обнявшись и глядя друг другу в глаза. Влюбленные так не смотрят. Так смотрят только дочки и матери. Самые близкие души. У которых никого больше нет во всем белом свете.
       А в один горький день, когда с наступлением тепла наша бесхозная Ольга вернулась на время вместе с Колькой в их детскую казарму, на ее место в сопровождении мамы Тани прибыла Ирочка Иглицына, пятилетняя принцесса с тряпичными ножками. И я впервые в жизни узнала, какой страстной бывает привязанность к чужому ребенку. И как больно потом отдирать эту корку.
       
       (Окончание следует.)
       
       Мы уже публиковали главы из повести нашего обозревателя Аллы Боссарт «Гипсовые крылья». Сегодня — новая публикация. А в апреле нынешнего года издали эту повесть отдельной книгой (Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС). Желающие купить книгу могут обращаться в отдел распространения «Новой газеты» по телефону: 923-54-75.
       В ближайших номерах — счет больницы, в которой лечат детей, больных этой странной болезнью — ДЦП.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera