Сюжеты

НЕНУЖНЫХ ЗАЧЕРКНУТЬ

Этот материал вышел в № 48 от 12 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Зона — единственное место, где их ждут То был громкий побег. Область стояла на ушах. Из Мариупольской колонии убежала целая толпа малолеток. Шестнадцать-семнадцать лет... Они устроили бунт. Потом разделились на несколько групп и побежали....


Зона — единственное место, где их ждут
       

   
       То был громкий побег. Область стояла на ушах. Из Мариупольской колонии убежала целая толпа малолеток. Шестнадцать-семнадцать лет... Они устроили бунт. Потом разделились на несколько групп и побежали. Они вскакивали в вагоны товарняков. Они шли пешком в маленькие села в надежде, что там им дадут поесть. Они прятались в дощатых сараях на берегу моря. Восторг сменился ужасом: они понимали, что их ловят. Они понимали, что их найдут. Их ловили несколько дней. Поймали. Всех.
       Мое начальство захотело сюжет. В колонию никого не пускали, и тогда я пошла общаться с родителями сбежавших малолеток. Добрый чиновник дал мне три адреса. Двоим шестнадцать лет, одному семнадцать, мне с оператором придется ехать в самые дальние концы города без звонка, номера телефонов мне не дали, только адреса...
       
       Первый адрес
       Квартира явно богатая. Вполне богатая. А хозяйка, его мама, при всем богатстве квартиры — алкоголичка c оплывшим лицом, с жалкой морковной помадой на губах. Говорит, что работает в торговле.
       Она соглашается разговаривать. Думаю, от неожиданности, предварительного звонка же не было. Она сбрасывает с дивана черно-рыжего котенка и предлагает нам сесть. На ней дорогой длинный халат, в квартире пахнет чем-то кислым, на полке «стенки», перед книгами, стоит множество пустых флаконов от духов, что за странная коллекция... Книг, кстати, довольно много: Пикуль и Альфонс Доде, «Лолита» Набокова. При всем богатстве квартира неряшливая. Может быть, из-за кошачьей шерсти, которая везде. Она говорит, что одна дома, но почему-то все время косится в сторону коридора.
       Она немного переживает за сына. Она шмыгает носом, у нее дрожат руки. Лак на ногтях облез. Она не была у сына ни разу. Она говорит, что не хочет расстраивать его своим приездом, к тому же ехать далеко. Но она возмущена: почему ему дали целых три года? Ведь у других было больше «эпизодов», а ее сын не так и виноват, он же это — не ради денег, а ради куража. И вообще, ведь материально они тогда готовы были все возместить, что за несправедливость, в самом деле...
       Она ничего не может о нем рассказать. Совсем ничего. Она говорит, что он у нее хороший, что учился без «троек», что всем был обеспечен и доволен. Она знает, что после побега он и еще двое прятались на берегу моря, где их нашли через три дня. С момента водворения в колонию она ничего не слышала о сыне, впрочем, говорят, их наказали запретом писать письма домой. Нет, она пока никуда не звонила и ничего не узнавала.
       Мы обе быстро понимаем, что разговор ни к чему. Она с облегчением провожает нас до двери и уже только тут вдруг извергает целую лавину слов, из которых следует: зачем они посадили моего сына в колонию?! Я смотрю на нее из лифта, ее губы некрасиво кривятся, и тут откуда-то из-за ее спины раздается глухой и резкий мужской кашель.
       
       Второй адрес
       Дурное предчувствие колет меня, когда я вижу окно первого этажа, рядом с подъездом. Грязные разбитые стекла, никаких занавесок... Я думаю про себя: хоть бы это было не «их» окно. Но это именно «их» окно.
       Дверь в квартиру не лучше, чем окно. Обивка продрана, белые отпечатки подошв на черном дерматине, царапины, звонок выдран с мясом, только два провода торчат, как мышиные хвосты. Побелка у двери исцарапана матерными словами. Нам страшно, мы не хотим туда идти. Но у нас всего три адреса — значит, надо. Мы все-таки бросаем монетку. Выпадает «решка». Идти. Мы прижимаем провода звонка, потом просто стучим в дверь, но, кажется, нам повезло, и там никого нет. Со ступенек подъезда я, нагнувшись, заглядываю в ужасное окно. На подоконнике лежит щетка для волос. У стены, мне видно, стоит разобранный диван, на нем — какое-то отвратительное тряпье.
       Перекурив и набравшись терпения, мы начинаем расспрашивать соседей. Не знают ли они, кто живет в этой квартире... ну, где еще сын в колонии... О, соседи очень даже знают, кто живет в этой квартире. Странная и большая семья, в которой давно забыли, кто отец, кто сын, кто жена, кто сестра. Там все спят друг с другом, и все время рождаются неизвестно чьи дети. Там много пьют и дерутся. Самый старший из отцов в этой семье давно умер на зоне, он оттуда и не выходил, мотал срок за сроком. Младший — точно, в колонии, там ему и место. А старший (чей-то сын, чей-то брат и чей-то отец) побывал в Афгане и вернулся оттуда, тронувшись умом. Старшего, «афганца», зовут Сашка, он давно потерял человеческий облик, он шастает по помойкам и часто сидит на рынке, пристает к прохожим. С Сашкой никто не связывается, он — дурачок, но опасный.
       Мы делаем глубокий выдох и садимся в машину, чтобы уехать. И тут один из соседей кричит нам вслед: да вон он, Сашка-то. В конце двора появляется жуткая и комичная фигура. Некто невысокий, с всклокоченными черными волосами. Он идет согнувшись, тащит на спине огромный мешок и спинку от детской деревянной кроватки. На нем распахнутый армейский бушлат с поднятым воротником, несмотря на страшную жару. А под бушлатом мелькает полосатый... «тельник»? Фигура приближается, мне все страшнее, тошнота подступает к горлу... мы поспешно уезжаем. Нам нечего спросить об их младшем, который сбежал из колонии. Нам в принципе все понятно об их младшем.
       
       Третий адрес
       Мы не застали ее дома, соседка сказала, что сейчас она на работе. У маленького районного магазина — ни деревца, ни навеса, и тени нет никакой. Маленькая табуретка, на ней — доска, покрытая клеенкой. Поверх — газеты, журналы, «Экспресс-газета», «СПИД-инфо», «Лиза», «Отдыхай», «Кроссворды». Женщина продает газеты. Ей, наверное, за пятьдесят. У нее очень загорелое лицо, потому что она продает газеты каждый день на ярком солнце. Она щурится от солнца и морщит лицо, поэтому на нем ослепительно белые морщинки. Это доброе лицо. Женщина не знает, что журналистов нужно прогонять. Она соглашается поговорить со мной, и совершенно зря пропадает моя простенькая ловушка-заготовка: «Мы хотим пролить свет на это дело, может, это поможет вашему мальчику, ведь он не так и виноват, да?» Она говорит, что да, он не так и виноват, но я вижу, что она бы все равно согласилась поговорить с нами... Она простодушная.
       В ее маленькой квартирке очень чисто. Но она все равно извиняется: вчера мыла окна, сняла и постирала шторы...
       Мы принимаемся разговаривать, она расслабляется и рассказывает о своей семье, о своей жизни, о своем мальчике. По белым морщинкам под глазами и по коричневым щекам скатываются мелкие прозрачные слезинки, и я думаю о том, что за годы ее жизни они, наверное, утратили соленость и стали пресными...
       Ее муж, шахтер, умер от рака легкого. В последние месяцы он был еще и почти парализован, и ее зять, тоже шахтер, поднимал его, переворачивал, подносил судно... Сейчас ее зять-шахтер тоже болен, уже две недели он лежит с температурой 40о, и врачи не могут определить, что с ним такое. Ее старшая дочь давно потеряла работу «по сокращению штатов», она с больным мужем и ребенком, инвалидом детства, живет в крошечной комнатушке семейного общежития на окраине города. Нагромождение диких подробностей напоминает мексиканский сериал, и у меня не укладывается в голове, что все это — правда.
       Ее мальчик был хороший мальчик. Почему я ей верю? Не знаю, почему, но верю. Ее мальчика обманули, втянули в дурную компанию, а когда дурная компания снимала ту куртку и отбирала те деньги, ее мальчик просто стоял на стреме, а потом на него все повесили, и вот, пожалуйста... Каждый месяц она ездит к нему и возит передачи. У нее больше совсем нет денег.
       Когда случился тот побег, в ее квартире сидели в засаде милиционеры. Хорошие ребята. Она кормила их и поила чаем, и они сказали ей: «Эх, какую глупость сделал ваш сын!» Он ведь всего три месяца отсидел, через две недели ему должно было исполниться восемнадцать, и он подпадал под амнистию. А теперь пойдет во взрослую зону, да еще и срок добавят за побег...
       Ее мальчик — тоже инвалид детства и, по иронии судьбы, у него тот же диагноз, что у ее внука: правая рука дееспособна только на тридцать процентов. Когда его поймали и привезли в колонию, она приехала и спросила: «Ну что же ты, что же ты, САШЕНЬКА?» Он шмыгнул носом и рассказал, что, «когда началось», он стирал, но тут все побежали, и он тогда тоже побежал...
       Она плачет не всхлипывая, прозрачные слезинки капают на колени, на темную ткань юбки. Мне жаль ее так, что... У нее есть всего две фотографии сына. Обе стоят за стеклом старого серванта. Одна — на паспорт. Вторая сделана в день рождения внука, и они сидят всей семьей за столом, там еще ее муж живой. Сын маленький и щуплый, у него большие оттопыренные уши. Я стараюсь не думать, что могут с ним сделать на взрослой зоне.
       На стене висит ковер. К нему булавками пришпилен тщательно отглаженный кусок простыни размером с альбомный лист. На листе красной и синей шариковой ручкой нарисованы кулаки в наручниках, сжимающие букет роз с большими шипами. В углу красивым шрифтом с завитушками написано: «Руки скованы цепями, шлю цветы любимой маме». Она показывает мне картину широким жестом, как экскурсовод в музее, и ласково говорит: «САШЕНЬКА подарил к Восьмому марта».
       Мы уходим, и я желаю ей... всего. Сейчас она пойдет опять продавать газеты (за ними присматривала продавщица семечек, ее соседка). А вечером поедет к дочери, чтобы помочь ухаживать за зятем. Зять у нее золотой, только бы не умер, сыночек... А пятнадцать лет назад она работала воспитательницей в детском саду.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera