Сюжеты

НЕНУЖНЫХ ЗАЧЕРКНУТЬ

Этот материал вышел в № 48 от 12 Июля 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Зона — единственное место, где их ждут То был громкий побег. Область стояла на ушах. Из Мариупольской колонии убежала целая толпа малолеток. Шестнадцать-семнадцать лет... Они устроили бунт. Потом разделились на несколько групп и побежали....


Зона — единственное место, где их ждут
       

   
       То был громкий побег. Область стояла на ушах. Из Мариупольской колонии убежала целая толпа малолеток. Шестнадцать-семнадцать лет... Они устроили бунт. Потом разделились на несколько групп и побежали. Они вскакивали в вагоны товарняков. Они шли пешком в маленькие села в надежде, что там им дадут поесть. Они прятались в дощатых сараях на берегу моря. Восторг сменился ужасом: они понимали, что их ловят. Они понимали, что их найдут. Их ловили несколько дней. Поймали. Всех.
       Мое начальство захотело сюжет. В колонию никого не пускали, и тогда я пошла общаться с родителями сбежавших малолеток. Добрый чиновник дал мне три адреса. Двоим шестнадцать лет, одному семнадцать, мне с оператором придется ехать в самые дальние концы города без звонка, номера телефонов мне не дали, только адреса...
       
       Первый адрес
       Квартира явно богатая. Вполне богатая. А хозяйка, его мама, при всем богатстве квартиры — алкоголичка c оплывшим лицом, с жалкой морковной помадой на губах. Говорит, что работает в торговле.
       Она соглашается разговаривать. Думаю, от неожиданности, предварительного звонка же не было. Она сбрасывает с дивана черно-рыжего котенка и предлагает нам сесть. На ней дорогой длинный халат, в квартире пахнет чем-то кислым, на полке «стенки», перед книгами, стоит множество пустых флаконов от духов, что за странная коллекция... Книг, кстати, довольно много: Пикуль и Альфонс Доде, «Лолита» Набокова. При всем богатстве квартира неряшливая. Может быть, из-за кошачьей шерсти, которая везде. Она говорит, что одна дома, но почему-то все время косится в сторону коридора.
       Она немного переживает за сына. Она шмыгает носом, у нее дрожат руки. Лак на ногтях облез. Она не была у сына ни разу. Она говорит, что не хочет расстраивать его своим приездом, к тому же ехать далеко. Но она возмущена: почему ему дали целых три года? Ведь у других было больше «эпизодов», а ее сын не так и виноват, он же это — не ради денег, а ради куража. И вообще, ведь материально они тогда готовы были все возместить, что за несправедливость, в самом деле...
       Она ничего не может о нем рассказать. Совсем ничего. Она говорит, что он у нее хороший, что учился без «троек», что всем был обеспечен и доволен. Она знает, что после побега он и еще двое прятались на берегу моря, где их нашли через три дня. С момента водворения в колонию она ничего не слышала о сыне, впрочем, говорят, их наказали запретом писать письма домой. Нет, она пока никуда не звонила и ничего не узнавала.
       Мы обе быстро понимаем, что разговор ни к чему. Она с облегчением провожает нас до двери и уже только тут вдруг извергает целую лавину слов, из которых следует: зачем они посадили моего сына в колонию?! Я смотрю на нее из лифта, ее губы некрасиво кривятся, и тут откуда-то из-за ее спины раздается глухой и резкий мужской кашель.
       
       Второй адрес
       Дурное предчувствие колет меня, когда я вижу окно первого этажа, рядом с подъездом. Грязные разбитые стекла, никаких занавесок... Я думаю про себя: хоть бы это было не «их» окно. Но это именно «их» окно.
       Дверь в квартиру не лучше, чем окно. Обивка продрана, белые отпечатки подошв на черном дерматине, царапины, звонок выдран с мясом, только два провода торчат, как мышиные хвосты. Побелка у двери исцарапана матерными словами. Нам страшно, мы не хотим туда идти. Но у нас всего три адреса — значит, надо. Мы все-таки бросаем монетку. Выпадает «решка». Идти. Мы прижимаем провода звонка, потом просто стучим в дверь, но, кажется, нам повезло, и там никого нет. Со ступенек подъезда я, нагнувшись, заглядываю в ужасное окно. На подоконнике лежит щетка для волос. У стены, мне видно, стоит разобранный диван, на нем — какое-то отвратительное тряпье.
       Перекурив и набравшись терпения, мы начинаем расспрашивать соседей. Не знают ли они, кто живет в этой квартире... ну, где еще сын в колонии... О, соседи очень даже знают, кто живет в этой квартире. Странная и большая семья, в которой давно забыли, кто отец, кто сын, кто жена, кто сестра. Там все спят друг с другом, и все время рождаются неизвестно чьи дети. Там много пьют и дерутся. Самый старший из отцов в этой семье давно умер на зоне, он оттуда и не выходил, мотал срок за сроком. Младший — точно, в колонии, там ему и место. А старший (чей-то сын, чей-то брат и чей-то отец) побывал в Афгане и вернулся оттуда, тронувшись умом. Старшего, «афганца», зовут Сашка, он давно потерял человеческий облик, он шастает по помойкам и часто сидит на рынке, пристает к прохожим. С Сашкой никто не связывается, он — дурачок, но опасный.
       Мы делаем глубокий выдох и садимся в машину, чтобы уехать. И тут один из соседей кричит нам вслед: да вон он, Сашка-то. В конце двора появляется жуткая и комичная фигура. Некто невысокий, с всклокоченными черными волосами. Он идет согнувшись, тащит на спине огромный мешок и спинку от детской деревянной кроватки. На нем распахнутый армейский бушлат с поднятым воротником, несмотря на страшную жару. А под бушлатом мелькает полосатый... «тельник»? Фигура приближается, мне все страшнее, тошнота подступает к горлу... мы поспешно уезжаем. Нам нечего спросить об их младшем, который сбежал из колонии. Нам в принципе все понятно об их младшем.
       
       Третий адрес
       Мы не застали ее дома, соседка сказала, что сейчас она на работе. У маленького районного магазина — ни деревца, ни навеса, и тени нет никакой. Маленькая табуретка, на ней — доска, покрытая клеенкой. Поверх — газеты, журналы, «Экспресс-газета», «СПИД-инфо», «Лиза», «Отдыхай», «Кроссворды». Женщина продает газеты. Ей, наверное, за пятьдесят. У нее очень загорелое лицо, потому что она продает газеты каждый день на ярком солнце. Она щурится от солнца и морщит лицо, поэтому на нем ослепительно белые морщинки. Это доброе лицо. Женщина не знает, что журналистов нужно прогонять. Она соглашается поговорить со мной, и совершенно зря пропадает моя простенькая ловушка-заготовка: «Мы хотим пролить свет на это дело, может, это поможет вашему мальчику, ведь он не так и виноват, да?» Она говорит, что да, он не так и виноват, но я вижу, что она бы все равно согласилась поговорить с нами... Она простодушная.
       В ее маленькой квартирке очень чисто. Но она все равно извиняется: вчера мыла окна, сняла и постирала шторы...
       Мы принимаемся разговаривать, она расслабляется и рассказывает о своей семье, о своей жизни, о своем мальчике. По белым морщинкам под глазами и по коричневым щекам скатываются мелкие прозрачные слезинки, и я думаю о том, что за годы ее жизни они, наверное, утратили соленость и стали пресными...
       Ее муж, шахтер, умер от рака легкого. В последние месяцы он был еще и почти парализован, и ее зять, тоже шахтер, поднимал его, переворачивал, подносил судно... Сейчас ее зять-шахтер тоже болен, уже две недели он лежит с температурой 40о, и врачи не могут определить, что с ним такое. Ее старшая дочь давно потеряла работу «по сокращению штатов», она с больным мужем и ребенком, инвалидом детства, живет в крошечной комнатушке семейного общежития на окраине города. Нагромождение диких подробностей напоминает мексиканский сериал, и у меня не укладывается в голове, что все это — правда.
       Ее мальчик был хороший мальчик. Почему я ей верю? Не знаю, почему, но верю. Ее мальчика обманули, втянули в дурную компанию, а когда дурная компания снимала ту куртку и отбирала те деньги, ее мальчик просто стоял на стреме, а потом на него все повесили, и вот, пожалуйста... Каждый месяц она ездит к нему и возит передачи. У нее больше совсем нет денег.
       Когда случился тот побег, в ее квартире сидели в засаде милиционеры. Хорошие ребята. Она кормила их и поила чаем, и они сказали ей: «Эх, какую глупость сделал ваш сын!» Он ведь всего три месяца отсидел, через две недели ему должно было исполниться восемнадцать, и он подпадал под амнистию. А теперь пойдет во взрослую зону, да еще и срок добавят за побег...
       Ее мальчик — тоже инвалид детства и, по иронии судьбы, у него тот же диагноз, что у ее внука: правая рука дееспособна только на тридцать процентов. Когда его поймали и привезли в колонию, она приехала и спросила: «Ну что же ты, что же ты, САШЕНЬКА?» Он шмыгнул носом и рассказал, что, «когда началось», он стирал, но тут все побежали, и он тогда тоже побежал...
       Она плачет не всхлипывая, прозрачные слезинки капают на колени, на темную ткань юбки. Мне жаль ее так, что... У нее есть всего две фотографии сына. Обе стоят за стеклом старого серванта. Одна — на паспорт. Вторая сделана в день рождения внука, и они сидят всей семьей за столом, там еще ее муж живой. Сын маленький и щуплый, у него большие оттопыренные уши. Я стараюсь не думать, что могут с ним сделать на взрослой зоне.
       На стене висит ковер. К нему булавками пришпилен тщательно отглаженный кусок простыни размером с альбомный лист. На листе красной и синей шариковой ручкой нарисованы кулаки в наручниках, сжимающие букет роз с большими шипами. В углу красивым шрифтом с завитушками написано: «Руки скованы цепями, шлю цветы любимой маме». Она показывает мне картину широким жестом, как экскурсовод в музее, и ласково говорит: «САШЕНЬКА подарил к Восьмому марта».
       Мы уходим, и я желаю ей... всего. Сейчас она пойдет опять продавать газеты (за ними присматривала продавщица семечек, ее соседка). А вечером поедет к дочери, чтобы помочь ухаживать за зятем. Зять у нее золотой, только бы не умер, сыночек... А пятнадцать лет назад она работала воспитательницей в детском саду.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera