Сюжеты

ОРЕХ КРАКАТУК

Этот материал вышел в № 56 от 09 Августа 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Нюрнберг — историческая родина Щелкунчика «ВАША ТОСКА ПО ДОМУ» — извещал белый плакат во тьме. Рыжий лист винограда прилип к стеклу снаружи. ...И я с ним в соседстве прилипла, глядя во все глаза. Дом весь звучал: старшая дочь напевала...


Нюрнберг — историческая родина Щелкунчика
       

       «ВАША ТОСКА ПО ДОМУ» — извещал белый плакат во тьме. Рыжий лист винограда прилип к стеклу снаружи.
       ...И я с ним в соседстве прилипла, глядя во все глаза.
       Дом весь звучал: старшая дочь напевала наряжаясь. В угловой музыкальной комнате мерцало старое золото нотных корешков. На пюпитре был раскрыт «великий деревенский скрипач» — Шуберт.
       Скрипели ступени ореховой лестницы: горничная несла в гостиную чай. В кабинете, под мраморным бюстом Канта, мыслил отец семейства. Свечи тихо трещали, пахло воском, звездное небо сквозило у него за окном, у меня за спиной.
       С неба тянуло тучею, хлесткими листьями, слоистым ледяным дождем.
       В детской стояли пяльцы с пестрыми розами, комод красного дерева. Бабушка с книгой сидела в кресле, цветная картинка во весь лист: испуганные дети бегут по темному лесу.
       Гензель и Гретель? Нет, Птица-Найденыш и Ленхен, дочь лесника...
       — Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю... — читала бабушка внукам.
       Я смотрела и слушала, стоя на цыпочках за стеклом. Окрест над домом склонялись, щурились, трясли бубенцами карнавальные маски. Рокотала сухая африканская тыква, щелкал акулий зуб, поблескивали русское пасхальное яичко старого малинового стекла, бисерный кисет, кайзеровская каска.
       Все это кружилось над мирной кровлей. Развинченный, ядовитого облика паяц прижимал к стеклу красным бархатным языком плакатик:
       «ВАША ТОСКА ПО ДОМУ! ВСЕГО ЗА 1000 DM».
       ...Это была вполне божеская плата за трехэтажный кукольный дом — хорошей работы, высотою 120 см, в стиле 1900-х.
       
       Было невыносимо думать, глядя на нежные и румяные лица кукол: кто из них в 1914 году будет поставлен под ружье? Что станется с кабинетным роялем и старшей дочерью ледяной зимой 1918-го? Что будет с младшими — в пору инфляции, безработицы, лопнувших банков, самоубийств семьями, трагического эссе «Юность без Гете», первых штурмовых отрядов? Куда они денут, по каким дорогам понесут мейсенский молочник, Канта и Шуберта, детство с братьями Гримм, юность с Гете?
       И какой силой все встанет потом на свои места в средневековых городах, где девять домов из десяти — послевоенной постройки: так их бомбили...
       Славный город Нюрнберг в ноябрьских сумерках 1998 года выслал навстречу, выставил в освещенной витрине закрытой на ночь лавки антиквара свою гордость, свой герб, лучший эпиграф к самому себе.
       Впрочем, вероятно, действовал и старый закон путешественников и путешествий: с чем приедешь сам, то и выйдет тебе навстречу.
       
       Много лет назад, в европейский сочельник, в магазине «Дружба» — книги соцстран — я купила темно-зеленый, цвета еловой хвои, распахнутый пестрой и острой графикой разворотов рождественский волюм — «Щелкунчик» гэдээровского издания. Всего лучше были три иллюстрации.
       ...Маленькая Мари с туго заплетенной косой возле своего шкафа с игрушками. Гофман в наряде арлекина (по ромбам рукавов и воротника бежали, шуршали, парили его персонажи). И готический город со шпилями, узкими переулками, взбегающими на холм. На холме стоит старая крепость. От ворот глядят на утренний город два гофмановских безумца в пестрых хламидах, с дорожными узелками в виде китайских воздушных змеев.
       Это искусный часовщик Христиан-Элиас Дроссельмейер, церемониймейстер рождественской сказки Гофмана, и его друг Звездочет за пятнадцать лет обошли весь свет в поисках волшебного ореха Кракатук, изрезанного магическими письменами и способного вернуть красоту жертвам Мышиного Короля. Ни с чем возвращаются они домой, напевая жалобно: «O Nuernberg, Nuernberg, schoene Stadt»... Но, спустившись с холма, Дроссельмейер и Звездочет легко найдут магический Кракатук в груде занятного хлама в углу нюрнбергской игрушечной лавки.
       Крепость на холме — старый императорский замок, где хранились когда-то сокровища короны. В XIV—XVI веках каждый германский король проводил в этом замке первый день своего правления. Средневековый Нюрнберг был перекрестьем путей между Севером и Италией: мягкий отпечаток южной сопредельной страны, «родины всякой души», лежит на всем облике Баварии. Вековые пинии растут в глубоком рву нюрнбергского замка Кайзербург, ветви ложатся на каменные парапеты, вдоль которых бродят дети и заезжие иноземцы. Из темного облака хвои почти в руки гуляющим выскакивают холеные и храбрые белки. Возможно, в поисках все того же ореха...
       Старый город на склоне холма, пересеченный рекой и мостами, изрезанный письменами узких средневековых переулков, поросший стрельчатыми шипами готических башен, сам похож на орех Кракатук (по Гофману, столь прочный, что даже колесо 48-фунтовой пушки может его переехать, но раздавить не может).
       Поблескивает на солнце старая позолота каменного баварского ореха. ...Дом Альбрехта Дюрера с круглыми переплетами синих стекол у подножия холма. Готическая Лоренцкирхе, где укреплено на цепях над алтарем деревянное, резное, цветное Благовещение работы знаменитого средневекового скульптора Фейта Штоса (в Восточной Европе он более известен как Вит Ствош, мастер чудесного Марианского алтаря в Кракове). Церковь Святого Зебальда, в которой окончательно понимаешь, что Нюрнберг — город нашего детства. Во всяком случае, мы с детства знаем литой ковчег с балдахином, в котором хранятся мощи святого Зебальда. Еще стараниями профессора Цветаева копия нюрнбергского ковчега, высокого образца готической скульптуры, была размещена в Итальянском дворике ГМИИ им. Пушкина, этом бабушкином комоде мировой культуры для каждого москвича.
       И ясно, почему Нюрнберг стал у Гофмана родиной Дроссельмейера-младшего, потомственного игрушечного мастера, токаря по дереву, лакировщика и позолотчика, более известного под именем Щелкунчик. Почему в том же старинном городе живут добродетельные герои самой ясной, самой детской сказки Гофмана — «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья».
       Город белок и щелкунчиков — старая столица германских мастеров-игрушечников. Пряничных дел мастеров. И рождественских ярмарок.
       
       В городе есть музей игрушки. (И не счесть лавок с оловянными солдатиками, восковыми ангелами, цинковыми подсвечниками, щелкунчиками в гусарских мундирах, стеклянными елочными птицами, крошечными елочными замками, склеенными из сухого мха, дубовой коры и алой фольги). Но лучше, право, повернув от вокзала налево, сразу идти в Национальный музей Германии. В нем есть все, в нем есть та двойственность, которая вообще присуща Германии конца ХХ века. Сердце музея — руины монастыря, разбомбленного в 1945 году. Уцелевший внутренний двор с колоннадой и зал собора заключены в оправу огромного стеклянно-стального, сверхлаконичного и сверхконструктивного, здания с плоской крышей.
       ...Бронзовый Ганс-дурачок с дудочкой, сорванный взрывом в 1945 году с каменной крышки городского колодца, жалобно улыбается у входа. В залах средневековой немецкой живописи (ясной, как иконопись новгородской школы, и такой же безымянной) на сером бобрике пола сидят дети в джинсах, лет шести-семи. Юная учительница, сидя в центре кружка, рассказывает им о Богоматери — по клеймам замечательной «Девы Марии с житием».
       Дальше — залы народного костюма Германии, хоровод манекенов — ремесленников, бюргеров, крестьян, пастухов, рейтаров, монахов. (И в центре экспозиции — расписной распахнутый шкаф крестьянки с отбеленными холстами и мотками овечьей шерсти, переложенными сухими цветами и яркой ярмарочной тесьмой.) Коллекции экипажей, музыкальных инструментов, часов, глобусов, баварского и саксонского фарфора. Кабинет доктора Фауста со всеми атрибутами учености XVI века. Залы лучших образцов современного промышленного дизайна (кажется, Союз промышленников Баварии эти залы и эти коллекции создал и финансирует, что весьма разумно и поучительно).
       ...И — экспозиция игрушек. Зал кукольных домов.
       Тот потерянный рай просвещенной европейской семьи 1900-х, который я увидела за стеклом антикварной лавки, только сойдя с поезда, — реплика и знак давней традиции. Кукольные дома в музее Нюрнберга — тяжелые, застекленные дубовые шкафы в человеческий рост. На этажах-полках — скопирована в мельчайших подробностях жизнь подлинного дома: под лестницей кукла-конюх спит на сене, хомут валяется рядом, восковые лошади вздыхают в стойлах. Трудолюбивая служанка гладит простыни, распахнутый шкаф полон тонкого белья. Рядом с подсвечником лежат щипцы для нагара размером с ноготь. Темные шкафы натерты воском, тяжелое серебро блещет на парадном столе, хозяин в коричневом кафтане корпит над счетами. И все парадные комнаты увешаны полотнами модных современных зарубежных художников (размером с два спичечных коробка каждый натюрморт с ананасом)...
       На коньке крыши выжжена цифра постройки кукольного дома — 1686.
       А модные зарубежные художники — это «малые голландцы».
       Кукольный дом XVIII века. Дом веселого и уютного стиля бидермейер, так похожего на русскую усадебную культуру 1820—1830-х. Как уцелели огромные, тонкие, сложнейшего устройства игрушки, пережив все войны?
       Видимо, так же, как магический орех Кракатук под колесами пушек.
       
       Был ноябрь. Я не застала знаменитую рождественскую ярмарку на прямоугольной площади Хауптмаркт с ее двумя соборами, витринами игрушечников и знаменитым готическим фонтаном — трехъярусным хороводом алых, золотых, лазурных фигур королей, дев, епископов, рыцарей и паяцев. Оставалось недели три до того времени, когда торговые ряды с косыми красно-белыми крышами займут всю площадь, засверкают игрушками, сладостями и мелкой рождественской чушью изо всех городов Германии, уличные разносчики будут греть в котлах красный глинтвейн-глювайн с сахаром и корицей, над шпилями закружится хлопьями снег (если очень повезет), и любители жанра из разных стран на день-два отправятся в Нюрнберг...
       Но город уже готовился. В ясном синем холодном ноябрьском воздухе пахло теплым тестом и имбирем. На всех углах сверкали пестрые жестяные коробки с Lebkьchen — нюрнбергскими рождественскими пряниками.
       Они мягкие. И остаются свежими несколько недель. Они покрыты с исподу тонкой пленкой — в ней явно есть крахмал, пряности, мед. Но точный состав этой подпечки нюрнбергские кондитеры хранят в секрете чуть не со времен Фейта Штоса и Дюрера, потому что именно благодаря ей Lebkьchen не черствеют. Они покрыты шоколадом или украшены цукатами, они бывают изюмные и миндальные, (но всегда — круглые, как колеса игрушечных тележек или лошадок из папье-маше). Они попадают в кондитерские лавки Мюнхена, но в Берлине их уже не найдешь... Кажется, это чисто сезонная радость: Lebkьchen начинают печь в ожидании Рождества, запасы доедают к Пасхе.
       На жестяных коробках вздымаются шпили города, шепчутся дамы в высоких готических уборах, герольды трубят в рог на Хауптмаркт у соборного портала. Под мостами, у подножия круглых башен, по замерзшей реке катаются на коньках школьники. А самые огромные пряничные коробки размерами и росписью напоминают спинеты из коллекции старинных музыкальных инструментов все того же Национального музея Германии.
       ...Во втором акте балета «Щелкунчик» в сказочном Конфеттенбурге, согласно изначальной хореографической версии Мариуса Петипа, плясал кордебалет Восьми Имбирных Пряников. Вероятно, то была дань чести истинной исторической родине Дроссельмейера-младшего —Нюрнбергу и его кондитерам, башням и переулкам самого рождественского города Германии.
       И петербургские, мариинские зрители 1895 года хорошо это понимали.
       
       ...Около вокзала, в сумерках, за освещенным стеклом закрытой лавки по-прежнему живут своей нежной и благонравной жизнью куклы в муслине, матросках, чепцах и золотых очках. И паяц по-прежнему прижимает к стеклу бархатным языком насмешливый плакат: «Ваша тоска по дому...» Дом —общий. Дом — старая Европа ХIX века, елочная и пряничная, театральная и музейная, довоенная и дореволюционная... Ее имбирный запах и золотой отблеск если и уцелели, то спрятаны глубоко. Как кукольные дома и кабинет Фауста в недрах сверхсовременного музея. Как орех Кракатук в старом хламе.
       И все же есть места за крепостными стенами, где этот дух жив и может согреть, где тоска по идеальному дому, детству и Рождеству отчасти утолена.
       Несмотря на то, что рождественский город с его шпилями и мостами действительно был после войны восстановлен из руин на 90 процентов.
       А может быть, отчасти именно благодаря этому.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera