Сюжеты

БЕЛОЕ СОЛНЦЕ ПУСТЫНИ

Этот материал вышел в № 57 от 13 Августа 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Роман Валентина Ежова и Рустама Ибрагимбекова «Белое солнце пустыни» выйдет в свет в октябре в издательстве «Вагриус». Экшн — почти прежний. Бэкграунд народных героев — совершенно иной. Продолжаем публикацию фрагментов романа. В № 55 вы...


       
       Роман Валентина Ежова и Рустама Ибрагимбекова «Белое солнце пустыни» выйдет в свет в октябре в издательстве «Вагриус». Экшн — почти прежний. Бэкграунд народных героев — совершенно иной.
       Продолжаем публикацию фрагментов романа. В № 55 вы могли прочесть, как справедливый гнев отца-сапожника вынудил экспроприатора Петруху податься в Красную армию. В этом номере узнаете, отчего, собственно, товарищ Сухов так долго скитался по каспийским пескам.
       Скитался он не в жажде мировой революции, а в поисках Катерины Матвеевны

       
       Федор СУХОВ и Катерина МАТВЕЕВНА
       
       Провоевав до самого лета, Федор Сухов был тяжело ранен в одном из боев и по этой причине демобилизован. Подлечившись, Сухов, истосковавшийся по своей Кате, поспешил, полетел на крыльях любви к себе на Волгу, в родное теперь ему село Покровское.
       Не знал он, что там-то и ждало его горе горькое.
       Всю версту от пристани до села он бежал — как в атаку. Когда же остановился у Катиного дома, то замер, сердце его упало и гулко забилось: дом выглядел явно нежилым — дверь была наискось заколочена доской, палисадник, в который когда-то Катя выводила его, больного, полежать в копне душистого сена, порос бурьяном, лопухами и прочей сорной травой. Сухов постоял, глядя на заколоченную дверь, обошел дом сбоку и вошел во двор. Здесь что-то неприятное снова поразило его, но он тотчас же догадался, в чем дело: раньше этот двор был полон шума и голосов разнообразной деревенской живности — кудахтанья, кряканья, блеяния, мычания, ржания и лая. Теперь двор мертво молчал, только негромко чирикала пара воробьев под застрехой. Круто развернувшись, Сухов снова направился к крыльцу. Здесь он сбросил к ногам сидор, устало опустился на ступеньку и, достав кисет с махрой, скрутил цигарку. Затем извлек из того же кисета кремень, трут, кресало и с их помощью добыл огонь. Жадно затянулся и увидел, как к нему из ближайших домов, а потом и из тех, что подальше, направляются люди, в основном женщины. Те, кто постарше, подошли к крыльцу, бабенки помоложе остались у калитки, а над заплетенной до половины оградой палисадника появились головы ребятишек, словно горшки на просушке. Сухов встал, почтительно поздоровался с женщинами. Они не сразу, сначала помолчав, а потом дружно прорвавшись, дополняя друг друга, начали рассказывать, что случилось с семьей Кати, а значит, и с его семьей, казалось, такой счастливой совсем еще недавно.
       
       Он узнал, что вскоре после его ухода на германскую по повторному призыву забрали на ту же войну и Матвея Степановича, что, провоевав совсем недолго, всего с месяц, он погиб. А Елизавета Ивановна совсем ненамного пережила его, донимала ее сердечная болезнь в последние месяцы. Умерла легко, в одночасье в тоске по Матвею Степановичу.
       Сухов слушал, низко опустив голову и затягиваясь так, что потрескивала цигарка. Он вспомнил о единственном письме от Кати, которое получил в госпитале, — она скрыла от него правду о своем горе, потому что жалела его, не хотела ничем беспокоить там, на войне.
       Бабы замолчали. Сухов сидел, прикрыв глаза, потом поднял голову, с болью спросил:
       — А Катя? Где она?
       Ему не ответили, все посмотрели на крупную пожилую женщину из соседнего дома, двоюродную сестру погибшего Матвея Степановича Устинью Платоновну, как бы уступая ей право на дальнейшую речь. Она стояла, пригорюнившись, подперев ладонью скулу, и когда увидела, что все на нее смотрят, чуть помедлила и вдруг тонким голосом как бы взвыла, запричитала нараспев, произнося фразы с тем же волжским оканьем, что и остальные.
       — Феденька, родненький, солдатик ты мой! Не мне бы говорить, и не тебе слушать про горюшко, какое случилося с нашей Катенькой, с супругой-сударушкой твоей!
       Федору трудно было слушать ее причитания, но вскоре в разговор вступили остальные бабы, и постепенно он узнал до конца, что случилось с его Катей.
       После смерти родителей Катя очень страдала, но горе не сломило ее — надо было обихаживать, растить младших сестренок и братишку. Горе не сломило Катю, но смеющейся или хотя бы улыбающейся никто с тех пор ее не видел.
       Тем временем на селе, с приходом новом власти, жизнь быстро менялась. Поначалу все больше горлопанили, митинговали, но скоро начались события покруче.
       
       Появился в Покровском чрезвычайный паренек, по фамилии Шалаев, со своей командой и, объявив продразверстку, приступил к реквизиции хлебушка для голодающих в городе рабочих. Люди понимали, делились, но чрезвычайным паренькам было все мало, и вскоре они начали выметать хлеб подчистую, забирая даже семенной.
       Мужички на селе, которых после германской войны еще не забрали на гражданскую, всполошились, понимая, что их семьям приходит каюк. Они явились к Шалаеву и задали ему резонный вопрос: мол, если он заберет семенное зерно, то что же будут жрать рабочие и сами большевики на будущий год? Шалаев тут же обозвал их малознакомым словом «контра» и сказал, что их нужно «поставить к стенке» и что не их дело, что будет через год.
       Крестьяне подобными ответами, естественно, не были удовлетворены, что в последующем во многих селах привело к большим волнениям, стычкам с чрезвычайными пареньками и расстрелам непокорных.
       Надо сказать, что собою Шалаев был недурен: хотя и невысокого роста, но строен, черноволос и бел лицом — ходил по селу, лениво ворочая своими нагловатыми раскосыми глазами, хмельными от власти и тайного принятия первача. Носил потертую кожаную куртку, вылинявшие, синего сукна галифе с кожаной задницей, черную под горло косоворотку и фуражку с нашитой на нее матерчатой красной звездой. За полой он держал в кобуре «ливольверт» и при срочной надобности собрать людей палил из него в воздух три раза.
       Молоденькие вдовы, шальные бабенки поглядывали на него, но Шалаев на женский пол не обращал никакого внимания, но это до тех пор, пока он не увидел Катю, — в этом месте рассказа Сухов снова достал из кармана кисет,— Катя ему так приглянулась, что он начал давать круги возле ее дома, но она на все его подходы не отвечала и вообще не смотрела в его сторону. Шалаев очень удивился, что она не оценила внимания к ней такого важного человека, как он, не поняла своего счастья, и решил без церемоний объяснить несчастной солдатке, с кем она имеет дело. Подвыпив «для куражу», он как-то под вечерок заявился к ней домой. Прилипли к окнам соседки; пробегая мимо, приостановились бабы, с любопытством глядя, как Шалаев взбежал на крыльцо Катиного дома и шагнул за дверь. Постояв малость, бабы двинулись было восвояси, но тут дверь вдруг широко распахнулась, и Катя вывела Шалаева из избы, держа за шиворот, а затем так поддала своим крепким коленом ему под зад, что он, перелетев через все ступеньки крыльца, пропахал носом палисадник почти до самой калитки. Вскочив, он весь перекосился и выхватил свой «ливольверт», но, увидев ухмыляющихся баб, малость опомнился и быстро рванул с Катиного двора, затаив в душе неуемную злобу.
       А тут началось и вовсе невообразимое: новая власть в России почему-то люто возненавидела церковь, призывала рушить их, скидывать колокола, а священников начали ссылать целыми семьями, вместе с матушками и детьми, а то и расстреливать. Когда дошел черед до их покровской церкви, мужики пришли к Шалаеву и попросили не трогать храм. Он тут же заорал, что они «контры», потому что «леригия — опиум»! Что это обозначало, никто не понял. Мужички ушли, ничего не сказав, но обозлились крепко. На другой день Шалаев поднялся со своими шаромыжниками на колокольню и сбросил оттуда на землю колокол: он загудел и сердито, и жалобно, но не раскололся.
       Потом все двинулись в храм, но батюшка Василий накрепко заперся там, потрясенный, в голос молился перед иконами и, как перед погибелью, распевал псалмы. Шалаев орал, грозил, стучал кулаками и рукояткой «ливольверта» в двери, но отец Василий не открыл. Тогда шаромыжники принесли колоду и высадили тяжелые церковные двери; все ворвались в храм и как окаянные начали все обдирать, рушить, разбивать иконы, топтать сапогами лики святых. Раскинув в стороны руки, отец Василий загородил вход в алтарь. Шалаев ударом кулака свалил щупленького священника на пол и, выдрав из стены большую икону Пресвятой Богородицы — покровительницы храма, ударом об колено разбил ее надвое. Последнего надругательства батюшка Василий не перенес, с воплем: «Сатана!» — он вскочил на ноги, подбежал к Шалаеву и плюнул ему в лицо. Взбешенный, Шалаев выволок священника на паперть и тут же застрелил его, теперь уже не просто как «контру», а как «белогвардейскую контру», поскольку у несчастного отца Василия в довершение всего сын служил полковым священником в Белой армии. Мало того, Шалаев прикрутил убитого отца Василия веревками к резному столбу, поддерживающему кровлю над папертью, в назидание другим и не велел снимать его, пока не прикажет.
       
       Бабы, в испуге крестясь, обходили храм стороной. Вот тут и показала себя наша Екатерина Матвеевна: высоко подняв голову, она смело прошла по селу к месту казни и остановилась перед прикрученным к столбу телом отца Василия. Строго смотрели ее глаза из-под черного платка, шевелились губы, произнося молитву. Прочитав молитву, Катя опустилась на колени и отдала земной поклон священнику, когда-то венчавшему ее, как и всех живущих в селе Покровском. Глубокой же ночью, когда Шалаев и все упившиеся шаромыжники спали, Катя с заступом и свернутой холстиной в руках снова пришла к церкви. Разрезав веревки, она сняла со столба легонькое тощее тело отца Василия и здесь же, неподалеку от стен храма, выкопала неглубокую могилку; завернув прах священника в холстину, предала его земле.
       Сама затем отправилась к перепуганной до смерти матушке Анне, супруге покойного отца Василия, и просидела в ее доме всю ночь, разделила с ней горькую кручину. Проснувшись поутру, Шалаев обо всем узнал и кинулся было со зла раскапывать могилку, но тут из толпы окруживших его селян раздался неласковый голос: «Могилку не трожь, пожалеешь», и вся толпа гневно загудела. Шалаев выпрямился, обвел собравшихся взглядом, и, выругавшись, швырнул заступ. Увидев Катю, за которой сбегали его шаромыжники, он бросился к ней и начал орать, грозить ей. Катя стояла перед ним и смотрела на него спокойно, ровно как на пустое место или как бы на муху. Он осекся и сам стал молча глядеть на Катю, «такую красивую, да таку горду... ровно лебедь белую узрел...» — вновь запричитала соседка Устинья Платоновна.
       Шалаев глядел-глядел на Катю, и вдруг ухмылка перекривила его лицо, а глаза нагло замаслились. Он качнулся, приблизился к Кате и начал что-то негромко ей втолковывать, видно, что-то поганое, потому что она вспыхнула как маков цвет, опустила свои длинные ресницы, но тут же вновь вскинула их и плюнула Шалаеву в глаза, как и отец Василий накануне.
       Шалаев задохнулся, потом взвыл и начал судорожно лапать свой бок, кобуру под полой. Но тут сами дружки-шаромыжники подхватили его под руки и оттащили от Кати, потому что увидели, как мужички кинулись выламывать колья из ближайшего плетня.
       Через три дня шаромыжники отвели Катю и матушку Анну на пристань и сдали на арестантский пароход, который шел, сверху набитый семьями ссыльных, — их везли в тюрьму не то в Царицын, не то в Астрахань, куда точно, в Покровском не знали.
       Сухов, молча сидевший на ступеньке крыльца в течение всего рассказа, вскинул голову.
       — Когда это было?
       — Недавно совсем. Почитай, и месяца не прошло, — ответили бабы.
       Сухов хмуро затянулся, соображая, что ему сейчас предпринять, а соседка снова слезно запела:
       — А детишек-сиротинушек я приютила. Да только примчалась из-за Волги сестрица покойной Лизаветы, тетка твоей Катерины, бездетная, и забрала их к себе в деревню от греха подальше.
       Сухов, затянувшись последний раз так, что цигарка обожгла ему пальцы и губы, поднялся, глухо спросил:
       — А где сейчас этот ваш Шалаев? Хочу потолковать с ним.
       Ему не ответили. Сухов обвел взглядом женщин, они опускали глаза, молчали; он ждал. Старая бабка Ульяна, пришкандыбавшая сюда позже других и стоявшая, опершись руками и подбородком на клюку, перекрестилась. Приоткрыв пошире глаз и блеснув им как-то по-молодому озорно, сказала:
       — А его нетути. Сгинул.
       — Не понимаю. Как это сгинул? — нахмурился Сухов.
       — А чего понимать-то. Опосля твоей Катерины и сгинул. Утречком проснулись, а его нетути. — Сухов все еще непонимающе смотрел на бабку Ульяну. Она вздохнула: — О-хо-хо-о, солдатик, погляжу, непонятлив ты. — Глаз бабки снова блеснул. — У нашей-то матушки Волги, чай, сам знаешь, омута-то у-ух как глубоки-и. Не приведи Господь оступиться — враз затянет.
       
       Сухов все понял, медленно покивал головой, затем повернулся и посмотрел с высокого крыльца на Волгу, в ту сторону, где когда-то торчала засевшая на мели их с Катей «свадебная» баржа; теперь там ее не было — видать, разобрали зимой на дрова. Тупая ноющая боль подступила к его сердцу и с этой минуты больше не отпускала его...
       Сухов крепко прижал к щекам ладони, растер лицо и принял решение — не медля ни часа, отправиться на поиски Кати. Теперь он был уже не тем молоденьким матросом с волжского парохода, а немало повоевавшим, опытным солдатом, который привык неукоснительно соблюдать одно из самых главных военных правил: принял решение — действуй.
       
       (Продолжение в одном из ближайших номеров)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera