Сюжеты

ОТ АННЫ ДО АЛЛЫ

Этот материал вышел в № 57 от 13 Августа 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Стонем не переставая: «У нас нет общественного мнения!..» Но так ли? ...Эпизод из мемуаров Семена Липкина. Ему, молодому, повезло провести день напролет с Цветаевой, воротившейся в Москву; даже угостить обедом в «Национале». Где ею...


       
       Стонем не переставая: «У нас нет общественного мнения!..» Но так ли?
       ...Эпизод из мемуаров Семена Липкина. Ему, молодому, повезло провести день напролет с Цветаевой, воротившейся в Москву; даже угостить обедом в «Национале». Где ею заинтересовались два липкинских знакомца: Киевлянин и Москвич.
       Первый восторженно тараторит, что раздражает второго, «признанного Демосфена ресторанов», на этот раз непривычно скованного: «Жмеринские трюизмы тошно выслушивать». И вот тут Киевлянин произносит слово — «страшное», замечает мемуарист: «Всем известно, что вы стукач».
       Москвич молча встает и уходит. Цветаева говорит Липкину: «Уйдем отсюда. Немедленно», а по выходе спрашивает: справедливо ли брошенное обвинение? Добавив: «Как мы в эмиграции им восторгались, его метафорами».
       Трудно не догадаться: «Демосфен ресторанов» — это Юрий Олеша. Так неужели?..
       Нет-нет. На этот счет — успокоимся. Сам молодой Липкин тут же и опроверг перед Цветаевой мерзкий слух, объяснив, отчего Олеша не дал отпора: «У кого есть возможность оправдаться, если ему бросят в лицо такое слово?»
       И страшно — именно это. Тотальная подозрительность, установившаяся в целом обществе, притом в так называемом «порядочном», и неизбежная при былом (вдруг и грядущем?) всевластии органов безопасности. Это — длилось; длилась не столько даже сама подозрительность, шедшая-таки на убыль, сколько привычка клеймить позорным клеймом любого неугодившего.
       Смешно, хотя и противно, вспомнить, как Владимир Максимов, заслуженный основатель журнала «Континент» и человек отвратительного характера, как-то объявил сексотом Булата Окуджаву, своего бывшего близкого друга, таким манером обосновав их «идейные расхождения».
       Слава богу, к Окуджаве с его репутацией это прилипнуть не могло, и он даже явил великодушие, сказав мне время спустя: «Знаешь, я решил Володю простить. Мне его жалко» (этого толстовства, признаюсь, я отнюдь не одобрил), — но какова инерция сталинщины навыворот!..
       Итак: «У нас нет общественного мнения»? Да есть, есть! Только какое-то оно отрицательное. Антимнение, готовое подхватить всякую сплетню, оболгать, нахамить, и можно сколько угодно хихикать, допустим, насчет обидчивости Ростроповича: плохо, мол, держит удар (действительно, много хуже, чем свой смычок). Но в основе-то хамства было желание утвердиться за счет знаменитого человека. И хотя жаль, что тот же маэстро не хочет концертировать там, где его унижают, гораздо хуже, что, «опуская» кумиров, критерии, приоритеты, мы неудержимо опускаемся сами.
       Еще повод для вздохов и ахов: среди школьниц престижна профессия интердевочки, среди школьников — киллера. Откуда такое? Да от нас же, опускающих, опускающихся. Как ни косвенна связь.
       Читаю в «Нашем современнике» напутствие президенту Путину от литератора Тимура Зульфикарова. Там много чего: надежда, что кончилось время тех, от кого «пахнет чесноком»; призыв брать пример с Хомейни, у кого весь эфир принадлежал исключительно государству, и немедля призвать на ТВ Проханова и Личутина, заодно распространивши на всю Россию боевую программу «Русский дом»; наконец, о Лукашенко в вымечтанной роли председателя совета министров совмещенного государства... И т. п. В общем, до банальности предсказуемо, как любая публикация означенного журнала, скучно, как вяло-вычурная зульфикаровская проза, — но вот: «Несомненно, Александр Григорьевич Лукашенко стал бы Вашим, Господин Президент, Столыпиным...»
       И это уже нечто.
       Лукашенко — Столыпин. Зюганов — Марк Аврелий (вовсе не мой пародийный сарказм; это высказывание того же Проханова). А что? Скучно жить на этом свете, господа, не возводя своих пустяков в перл создания, и вот журналист Быков считает достойным общественного внимания известить: он сверг своего кумира, разлюбил отныне Валерию Новодворскую, ибо (наконец догадался!) революционер не должен быть персонажем светской хроники.
       А поэт Кибиров делится священным ужасом: страшно делать то, чего хочется, то есть писать «традиционные тексты... после Пригова». Страшно помнить ежеминутно, что он за тобой наблюдает, но что поделаешь — «продолжай творить свое с дерзостью и отчаянием». Иди на костер!
       Что вспоминается — кощунственно, но неизбежно? Знаменитая фраза Адорно: после Освенцима нельзя писать стихи. После Освенцима! Вот рубеж, внушающий нестерпимое чувство ответственности. А тут... Масштаб тусовки. Равнение на толпу.
       Ахматова писала: о дворцах, где сплетничали про Пушкина, теперь говорят: здесь он бывал, здесь не бывал. «Все остальное неинтересно». А в пору «застоя» гуляла шутка: кто такой Брежнев? Мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой. Вот символический сдвиг: от Анны до Аллы. Далее — везде.
       Боже меня сохрани сомневаться в легитимности славы той, кого при жизни именуют неиначе, как Алла Борисовна. Но ежели вспомнить, как — всенародно и долго — праздновали ее пятидесятилетие! Так ли, как восемьдесят лет Солженицына?
       Нет, все понимаю: и «у них» Мадонна куда больше говорит душе публики, чем какой-нибудь жалкий Фолкнер. Бессмысленно отрицать право массы предпочитать то, что она предпочитает (всего лишь тая робкое утешение, что народ как понятие исторически выверенное, в отличие от толпы и тусовки, в конце концов выбирает Пушкина, Ахматову, Фолкнера). Но, черт побери, мы же, проигрывая «им» чуть не во всем, при этом хотим, надеемся отличаться хотя бы своей «духовностью»!.. Или уже окончательно расхотели?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera