Сюжеты

Борис ВАСИЛЬЕВ: В ГРАДЕ КИТЕЖЕ МЫ ЖИВЕМ

Этот материал вышел в № 64 от 06 Сентября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В ГРАДЕ КИТЕЖЕ МЫ ЖИВЕМ Отрывок из романа «Глухомань» <...>... Вот тут, пожалуй, и абзацу место найдется. Представляете, шашлычок с лучком, водочка в запотевшей бутылочке, и Метелькин наконец-таки замолчал. Один друг что-то об...


В ГРАДЕ КИТЕЖЕ МЫ ЖИВЕМ
Отрывок из романа «Глухомань»
       
       <...>... Вот тут, пожалуй, и абзацу место найдется.
       Представляете, шашлычок с лучком, водочка в запотевшей бутылочке, и Метелькин наконец-таки замолчал. Один друг что-то об огородах опять завздыхал, второй дружбе народов нарадоваться вдосталь никак не может, Метелькин помалкивает, а третий, так сказать, свежеиспеченный знакомец, на вкус еще не распробованный, вдруг — поперек всех вздохов и радостей:
       — Дружба народов — очередная советская бессмыслица. Просто пустой лозунг.
       — Что значит пустой, слушай?.. — вскипел горячий грузин. — Зачем так говоришь? Дружба — великая цель, дружба — мечта, понимаешь? Мечта народов — вот что такое наша дружба!
       — Наша? Вот наша с тобой — полностью согласен. У костра да за бутылочкой с шашлыком. Только для всех не хватит ни шашлыка, ни бутылок.
       — Зачем говоришь так, слушай? Дружба — это... Как бы сказать?.. Кирпичи будущего — дружба! Вот! Кирпичи будущего!
       — Из кирпичей будущего чаще всего тюрьмы строят.
       Что и говорить, странным нам поначалу показался новый знакомец. Вроде бы и верно говорил, но всегда — против шерсти. И скулами при этом очень уж хмуро ворочал. Вязко-угрюмо и тяжело. Я не выдержал, спросил негромко:
       — Что колючий, как ерш? Язва скулит, что ли?
       — Язва, — буркнул в ответ. — Неизлечимая. И лекарств от нее никаких нет. Разве что напиться до беспамятства.
       — Сурово. Где подцепил?
       — Мне подцепили.
       — Да ты хоть у шашлыка не темни, Маркелов. Не хочешь — не говори, твое дело.
       — Общее, — сказал. — Общее это наше дело, а отдуваться пришлось в одиночку.
       Я очень тогда, помнится, разозлился:
       — Все! Поговорили, и — точка. Извини, если что не так, как говорится.
       Помолчал он, посопел. Потом спросил вдруг:
       — У тебя место рождения имеется?
       — Естественно, — говорю.
       — Так вот, у меня нет его, места рождения. Это естественно или — как?
       — То есть... — малость оторопел. — То есть как так нет? Ты же где-то родился?
       — Я-то родился, а место... Место исчезло. Как говорится, с концами. И на земле более не числится.
       — Что-то ничего я не понимаю. Может, объяснишь по-человечески, без тумана.
       — Человеческого там ничего не было. — Маркелов вздохнул. — Какое тебе человеческое в великих замыслах, как изгадить землю, на которой живешь? А первым таким планом...
       Он вдруг замолчал, точно прислушиваясь к самому себе. Мы ждали, что он скажет, однако пришлось подтолкнуть:
       — Что с первым планом-то, Маркелов?
       — Что?.. — Он словно очнулся. — Скажи лучше, где центр красоты России?
       — Третьяковка, — буркнул Ким.
       — Третьяковка — красота писаная. А где была неписаная, о которой песни по всей Руси пели?
       — Волга, наверно, — сказал я.
       — Вот. — Маркелов зачем-то погрозил мне пальцем. — А красота опасна, она нас спасти могла, всю Россию спасти могла, весь народ. Потому-то и решено было расправиться с ней в первую очередь.
       — Как расправиться? — насторожился Кобаладзе. — Скажи, какой смысл вкладываешь?
       — Большой. Такой Волгу сделать, чтоб с Марса ее видно было. Затопить к такой-то матери, и вся недолга. И все исчезнет. Все!.. Берега в сосновых борах, заливные луга, хрустальная вода, перекаты, стерлядь под Нижним Новгородом и вообще вся рыба. Цепь болот от Рыбинска до Волгограда вместо Волги-матушки. Гнилых, неподвижных, все заливших стоячей водой и ничего не давших.
       — Электричество, — Ким опять буркнул, точно подбрасывал полешко в костер.
       — А что, кроме Волги, рек не нашлось? Да в Сибири...
       — Сибирь далеко слишком, — сказал я. — Посчитали — невыгодно оказалось.
       — Это при рабском-то труде нашем невыгодно? — Маркелов зло усмехнулся. — Да там зэки одними лопатами любую плотину бы построили, как ни кому не нужный Беломорско-Балтийский канал имени товарища Сталина. Даже не за лишнюю пайку хлеба — за то, чтобы били хотя бы через день. Вот тебе и вся лампочка Ильича.
       Странный это был разговор, я даже заподозрил, не провокацию ли нам устраивают. И только подумал об этом, как Ким сказал:
       — Посадят тебя.
       Маркелов глянул на него, поразмышлял, пожевал губами. И усмехнулся.
       — Это вряд ли. Под их задами и так уж кресла трещат.
       — Убежден? — спросил я с некоторой надеждой на то, что слух у нового знакомца лучше, чем у меня.
       — Нутром чую. А с Волгой они очень тогда торопились. Надо им было, ну прямо позарез надо было Волгу уничтожить.
       — Далась тебе эта Волга.
       — Далась. Родился я на ней. В городе Мологе родился, в том самом, над которым теперь болотная ряска колышется. За месяц до затопления на свет божий появился, но записать меня в загсе успели. Так что оказался я гражданином города, которого нет.
       — Мешает анкеты заполнять? — спросил я.
       — Прежде мешала, а теперь уж и забыли мы про Мологу эту. О Калязине еще помним, потому что колокольня над водой торчит, а над другими утопленниками и этого знака нет. Говорят, что мы-де народ отходчивый, зла не помним. А мы не зла — мы истории своей не помним, что уж тут хорошего? Что хорошего, когда население города, в котором рыбаки да бурлаки жили тихо и мирно, вдруг взяли да и выковырнули, точно чирей. Всех поголовно, сам НКВД выселял, будто преступников. Всех сковырнули, а память осталась. На кладбищах, где предки лежат, в церквах, где родители венчались, в кабаках, где отцы пили со счастливой путины. Только все под воду ушло вместе со стариками.
       — Их что, не вывезли? — насторожился наш грузин, всегда чутко приверженный к старикам.
       — За ними, как за зверьем, охотились, да они в городе том выросли, вкалывали в нем, любили в нем, венчались, детей рожали, а потому и знали, где схорониться, чтобы никто не нашел.
       — Добровольно утопли, что ли?
       — По приказу совести своей утопли, — строго и как-то торжественно, что ли, поправил Маркелов. — Мать рассказывала, что дед с бабкой сутки перед иконами с колен не вставали, а потом перекрестили детей да внуков и сказали, что никуда не поедут. Что обузой не хотят быть, что родина их здесь, родителей могилы... — Маркелов вздохнул. — И ушли. Куда — неизвестно, хотя, мать говорила, отца моего долго допрашивали, но потом отпустили. А от деда с бабкой с той поры — ни ответа ни привета.
       — Узнать не пытался?
       — Пытался. По инстанциям ходил, просил к архивам меня допустить. Но — вызвали, как водится, в кабинет, который пострашнее, и предупредили, чтобы особо не любопытствовал.
       Он помолчал. Выдавил улыбку.
       — На шашлык вроде приглашали?
       Никто и слова не сказал, точно боясь эту тишину нарушить. Только Ким потянулся к бутылке и стал разливать. Но — осторожно, чтобы не булькнуло ни разу.
       Не булькнуло. Молча все выпили.
       Закусывал я тем шашлычком как-то без аппетита, помнится. Не потому, что вдруг жалко стало неизвестных мне стариков со старухами, а потому, скорее, что о патриотизме вдруг размышлять принялся. Вроде бы ни с того ни с сего, а вот — такой странный кульбит патриотизма. В его реальном, а не митинговом проявлении: с родной земли — умри, а не сходи. С родной земли. С пятачка того, где впервые заорал, на свет божий вылупившись. Где первое слово свое выговорил, для всех общее: «Ма-ма». Вот таким он мне тогда представился. В своих первородных одеждах...
       Может быть, что-то пророческое я в том рассказе почувствовал, а в рассказчике пророка увидел. Только не будущее вещающим, а прошлое освещающим. И, вспомнив, что концы удобнее всего в воде прятать, увидел я вдруг ряску над собственной головой. И почудилось даже, что не легкими мы тут дышим, как все люди во всем мире, а жабрами. Концы в воду спрятали вместе с нами. А наверху оставили одну муть нашу. Послушность, покорность, рыбью увертливость и рыбью совесть, и рыбью робость... Да чего там, всю дрянь нашу наверху плавать оставили: известно ведь, что в воде не тонет... Особенно коли вода эта — с кровью пополам.
       В граде Китеже мы живем. Все, малодружной стаей, в которой щуки с плотвой перемешались. Ах какие же у нас легенды пророческие!..
       Ну и как дышится вам, дорогие сограждане современники?..
       
       
       ОБ АВТОРЕ
       Повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие», «Не стреляйте в белых лебедей», «В списках не значился», «Завтра была война...» известны каждому читателю. Его романы последних пятнадцати лет — «Были и небыли», «Утоли моя печали», «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт», «Дом, который построил Дед» — посвящены по преимуществу родовым хроникам и судьбе предреволюционной России.
       Но в сентябре в издательстве «Вагриус» выйдет новый роман Бориса Васильева «Глухомань». Роман не исторический, а остросовременный. Отчасти даже, увы, остросюжетный. Это и понятно: хроника жизни Глухомани, российского райцентра 1980—1990-х гг., не может не быть триллером, хотя бы отчасти.
       Однако же у Бориса Васильева в обстоятельства образа действия триллера, бессмысленной и беспощадной компьютерной стрелялки, попадают персонажи, похожие на прежних его героев. Такие же честные и ясноглазые. Такие же кроткие — пока не доведены до крайности.
       В Глухомани образца 1984 года, скептически глядя окрест себя, но не ведая потрясений и перемен, мирно уживаются все: и рассказчик, главный инженер макаронно-оружейного производства, и его друзья — «великий огородник» Ким, родом из корейцев, сосланных в Казахстан, и инженер-железнодорожник Вахтанг Кобаладзе, и будущие жрецы и жертвы гласности, и будущие фюреры районного масштаба, и будущие столпы бомонда, и будущие владельцы ресторанов, выстроенных на крови...
       Мы публикуем фрагмент начала романа. Пока никто из героев не знает, что с ним станется. Как жестко изменится все, чуть ли не вплоть до линий судьбы на ладонях.
       Пока же советская интеллигенция толкует о прошлом и настоящем.
       Но и это — невеселый разговор...
       Отдел культуры
       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera