Сюжеты

АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ: БЛОКАДА СЕРДЦА

Этот материал вышел в № 69 от 24 Сентября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Больных младенцев в Грозном забирают прямо с операционных столов ОТ РЕДАКЦИИ Мы уже как-то привыкли к угрозам в наш адрес — различным: от начальственного стука кулаком по столу до суетливых шепотков в телефонной трубке, анонимно...


Больных младенцев в Грозном забирают прямо с операционных столов
       


       ОТ РЕДАКЦИИ

       Мы уже как-то привыкли к угрозам в наш адрес — различным: от начальственного стука кулаком по столу до суетливых шепотков в телефонной трубке, анонимно предупреждающих нас о «нецелесообразности» той или иной публикации.
       Привыкли потому, что нашли противоядие — переводить любые интриги и невнятные намеки в печатное слово, поскольку не желаем быть их участниками — у нас другая профессия. Поступим так и сейчас.
       В № 65 «Новой газеты» была опубликована статья Анны Политковской «Люди исчезающие» — журналистское расследование, составленное по материалам прокуратуры и свидетельским показаниям.
       Были там и строки, посвященные некоторым офицерам Ханты-Мансийского сводного милицейского отряда, например Сергею Лапину по кличке Кадет. Цитируем: «Позже следствие доказало: именно они (то есть Кадет и ряд других офицеров. — Ред.) и руководили пытками над Зелимханом и сами пытали его». Уголовное дело против Кадета — Лапина до ума не доведено — Нижневартовский горсуд даже снял с него подписку о невыезде. Именно этим обстоятельством, по-видимому, Кадет и решил воспользоваться.
       На прошлой неделе на электронный адрес отдела расследований «Новой газеты» пришло письмо:
       «Имеются достоверные данные о том, что оперативник уголовного розыска, проходивший службу в Республике Чечня, у которого имеется личный позывной «Кадет» (а не кличка), подготавливался в спецлагерях Федеральной службы безопасности по подрывному делу, снайперской подготовке, а также имеет навыки выживания в экстремальных ситуациях во время ведения боевых действий. Настоящее место нахождения его неизвестно. Но есть факты, свидетельствующие о наличии у него стрелкового оружия и о его намерении посетить город Москву. Не известно ли Вам, с какой целью прибывает опальный сотрудник ОВД в город Москву?».
       Тема, обозначенная на шапке электронного письма, — «люди исчезающие». И подпись — kadet@email.ru.
       Не будем выяснять, злая ли это шутка, провокация, серьезное предупреждение или вызов, — это функция не журналистов. Мы обязаны лишь информировать читателей и власть о том, что нам стало известно. И надеемся на адекватные действия правоохранительных органов. Найти автора письма и выяснить мотивы, побудившие его написать в редакцию, — их профессиональное дело.
       Мы же продолжаем делать свое. Представляем очередной репортаж Анны Политковской из Грозного.
       Редакция

       И сам Грозный, и его люди столько выстрадали в последнее десятилетие, что, кажется, каждый следующий поворот этой пыточной дыбы ну просто невозможен и нереален, — дальше некуда. Однако последняя неделя — и новая беда придумана: начата тотальная блокада Грозного не виданных ранее масштабов.
       
       «Поговори мне еще, с…!»
       К шести часам блокадный рассвет вытесняет блокадную ночь, напичканную стрельбой. Перегородив в городе все, что подвернулось, бронетранспортеры, облепленные продрогшими, невыспавшимися людьми в черных масках, ждут грозненцев, по необходимости выползающих на улицы.
       Необходимость одна: кому-то обязательно надо идти на работу. Мелкими шажками, с оглядкой, опаской и постоянными остановками по Старопромысловскому шоссе движется медсестра: вот она выставляет вперед ногу и ждет: не выстрелят ли? И только потом подтягивает другую, от страха согнутую в коленке. Если американская трагедия, так считают многие, получилась похожей на американское же кино, то грозненская драма — это как в театре: свидетели сцены могут лишь смотреть на все происходящее, но вмешиваться нельзя — убьют... Поэтому медсестра совсем одна. Она одета в белый халат, чтобы сразу и издалека была заметна и понятна ее профессия. Но, невзирая на белый халат, сейчас впереди у медсестры люди, взявшие ее на мушку, и сзади такие же. А еще у медсестры есть долг: она идет на дежурство в 9-ю горбольницу, которая тут совсем поблизости. Осталось несколько метров...
       Наконец ей кричат: «Стоять!» И почему-то только тогда девушка становится смелой — она быстро и решительно уходит куда-то в сторону. Ее провожает автоматная очередь.
       И опять тишина. Вскоре начинается тихий шелест юбок и шепот. Толпа женщин — человек десять, медленно и тоже на ощупь пытается продвинуться по направлению к зданию Ленинской районной военной комендатуры. Это матери арестованных во время ночной зачистки мужчин. Пришли узнать, какой выкуп будет назначен за них, — обычная практика в Чечне.
       — Пошли отсюда!
       — А вон те, — начинают наперебой объяснять они «маскам», размахивая в сторону предыдущего БТРа, — сказали нам сюда идти...
       — П-п-пшли отсюда! — «Маски» щетинятся. — Кому сказано!
       И тогда тут же воспламеняется истерика.
       — Дайте жить... Наших забираете... Грабите... Матерей своих вспомните...
       — Поговори мне еще, с…! — вопит БТР, заводя себя матом. — Сказали же вам: уезжайте отсюда! Нечего здесь жить.
       Женщины с рыданиями отступают. Истерика продолжается и затихает по мере удаления матерей, ищущих своих сыновей.
       
       Единственный пациент
       Блокадный день не вносит особого разнообразия в жизнь людей, оказавшихся запертыми не просто в Грозном, но и по отдельным его секторам, — условия нынешней военной мышеловки таковы, что передвижение, в том числе и пешее, запрещено даже из одного городского микрорайона в другой. И ты как в лабиринте: крутишь-крутишь тайными тропами и руинами, а обнаруживаешь себя все у того же блокпоста, где, греясь на солнышке, веселый солдат, которому тоже порядком все надоело, предлагает рассказать анекдот в качестве расплаты за нашу, собравшихся у его бетонной конуры людей, несвободу.
       И рассказывает. Из известной категории: «Летела стая слонов...» Мы, те, кто по другую сторону колючей проволоки, не смеемся, лишь криво улыбаемся, потому что накануне, в полдень, над Грозным действительно пролетал вертолет, чем-то похожий на пузатого слоника, и был сбит неизвестными, и вместе с машиной погибли два генерала, восемь полковников и три члена экипажа.
       Весь Грозный шумит об этой трагедии, весть распространилась по городу, минуя блокадные правила, — весть о том, что погибшие генералы в кои-то веки везли в Москву материалы и видеокассеты, свидетельствующие о воинских преступлениях в Чечне, и об этом открыто говорили накануне гибели, и о своих выводах, которые должны представить президенту... И естественно, никакого боевика «с зенитно-ракетным комплексом иностранного производства» (по официальной версии), который откуда-то выскочил и решил участь проверяющих из Москвы, там просто не могло оказаться, даже пешее передвижение по центру Грозного в момент падения вертолета было категорически запрещено.
       А мне надо в так называемую детскую городскую больницу № 2 — единственный сегодня скоропомощной стационар на всю Чечню, в котором имеется детская реанимация.
       ...Улица 8-го Марта пустынна, как Сахара. А здание детской больницы на ней — как полуистребленный оазис: второй этаж зияет пустотами на месте окон, первый ошарашивает безлюдьем и отсутствием милых сердцу детских звуков. За столом в убогой комнатенке, смахивающей на каземат царских времен, сидит большой смуглый человек в очках и пытается читать книгу. Это главный врач Руслан Ганаев:
       — Я как на иголках. Мои врачи повезли тяжелого мальчика домой в Аргун, родители потребовали, сказав: умирать, так уж дома, а не в Грозном... Мальчику месяц, у него круп, задыхается, наши врачи будут качать ручной дыхательный аппарат, а потом вернутся... А может, не вернутся?..
       — А вы над кем главврач? Где дети? Где ваша охрана? В УВД уверяют, что все больницы под охраной...
       — Охраны не было и нет. Как только началась блокада, родители похватали своих детей и попытались прорваться в села, спасаясь от обстрелов и зачисток. В больнице остался всего один пациент — трехмесячный Салават Хакимов из Алхан-Калы (Ермоловки).
       Прежде чем познакомиться с единственным больным, отметим особо: РОДИТЕЛИ ЗАБРАЛИ ИЗ БОЛЬНИЦЫ ВСЕХ ДЕТЕЙ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ИЗ РЕАНИМАЦИИ. Приговорив? В том числе. Настолько все испуганы и раздавлены. Возможно, для кого-то это не аргумент, но лично для меня лучшего индикатора пульса блокадного города, готовящегося к большим неприятностям, не найти.
       Рядом со спеленутым Салаватом — молоденькие мама и тетя. Они объясняют, что не ушли просто потому, что деваться некуда, нужна срочная операция. У мальчика свищ тазобедренного сустава, образовавшийся на месте укола сразу после выхода из роддома. Однако из-за долгой ловли Бараева в их селе и последующих бесконечных зачисток в Ермоловке вывезти ребенка в Грозный не представлялось возможным — никого никуда не выпускали. В результате Салавата трижды оперировал сельский фельдшер на дому, без всякого наркоза и септики с антисептикой... Это было неудачно: у Салавата гноится кость и он имеет все шансы стать жертвой контртеррористической операции в части ловли бандюги Бараева.
       Голые сырые стены палат, провалившиеся койки, подпертые дверями, принесенными с соседних развалин, ни единой детской кроватки да медоборудование, которое сами врачи спрятали перед войной в подвалах, и оттого частично уцелевшее. Вот и все. В детской больнице по-прежнему ни света, ни воды, ни лекарств. У кого повернется язык сказать, что эта жизнь хоть отдаленно напоминает нормальную?
       — Вы получали новую аппаратуру теперь, при новой власти?
       — Нет, конечно, — отвечает главврач.
       Как известно, в Грозном постоянно меняются мэры — говорят, ради улучшения их качества и подъема уровня жизни в городе. Новый, ныне функционирующий Олег Жидков, о котором было столько разговоров три месяца назад в момент назначения, как о надежде на возрождение Грозного из пепла, мэр Жидков так ни разу и не побывал у Руслана Ганаева в больнице. Впрочем, засекреченные пути Жидкова упорно не пролегали и по другим грозненским мед-
       учреждениям. В довесок к Жидкову в Чечне исправно получают зарплату из Москвы и другие бюджетники, ответственные за 2-ю больницу: «социальный» вице-премьер, министр здравоохранения с приличной свитой чиновников вкупе.
       Главврач снимает очки и обнажает вечные глаза доктора Чехова. Он не желает ввязываться в политдискуссию.
       — У нас долг, — говорит он мягко. И вдруг, увидев кого-то в темноте развороченного коридора, быстро идет навстречу, крепко, как после долгой разлуки, обнимает вошедшего с улицы врача, того самого, который, рискуя жизнью, вывез младенца с крупом в Аргун, и сумевшего вернуться.
       — Пора уходить отсюда. Скоро начнет темнеть. Вас могут засечь, — говорят те, кто рядом.
       — Кто может засечь?
       — И те, и эти.
       Никогда еще со времен штурма зимой 2000 года в Грозном не было так неспокойно, как в эту блокаду. Кажется, небезопасно все: дышать, ходить, говорить... И даже думать, потому что рождаются мысли, которыми хочется поделиться.
       Выходим на порог и прощаемся, и опять, как в последний раз, — это главная современная грозненская традиция: никто всерьез не надеется дожить.
       
       Разговоры на кухне
       Наступает нервный блокадный вечер. За столом пять женщин, случайно оказавшихся рядом — от пенсионерки до молодухи. По комнате выплясывает известное тут душевное состояние, когда всем слишком хочется забыться и поговорить о хорошем и любви, неспешно расплетая женские истории, свои и чужие, но на кону выходит все то же — о войне, прячущейся за окнами.
       Лариса Петровна (имена по понятным причинам изменены), родившаяся, выросшая и прожившая всю свою жизнь в Грозном, теперь вынуждена находиться в ограниченном пространстве одного из грозненских дворов. И так уже несколько месяцев кряду. История Ларисы Петровны тяжкая: она была в заложниках в самом начале войны — у нее требовали отписать квартиру на указанное имя, но, ничего не добившись, Ларису Петровну взяли да просто отпустили, многомесячно немытую, забитую, с ногтями, закрученными в трубочки, как у йога.
       — Ладно, забыла, — резко обрывает себя Лариса Петровна.
       Ехать ей из Чечни особенно некуда, и теперь с ухудшением обстановки, когда многие военные превратились в тех же бандитов или «работают» вместе с ними, Лариса Петровна по собственной воле никуда и никогда не выходит с приютившего ее двора.
       — Но это тоже не жизнь! Не свобода, о которой вы мечтали!
       — Да. Но деваться некуда. Я не понимаю, как все это произошло: ждали облегчения, надеялись на лучшую жизнь, а теперь совсем рабы.
       Вторая из нас — чеченка Фатима, давно уже вдова. Недавно она выкупала сына из райотдела милиции (так же на рассвете шла к комендатуре в толпе женщин). Фатима рассказывает свою историю очень тихо, громче боится, потому что считает, что всюду «уши», вся Чечня в стукачах: забрали сына в пять утра, во время зачистки. Отбили все внутренности, требуя сознаться в связи с ваххабитами, а как сознаться, если ты как раз из семьи прямо противоположных умонастроений, уже слишком многое положившей на алтарь борьбы с длиннобородыми и преследуемой ими, вернувшимися сейчас во власть?..
       С раннего утра в толпе других Фатима уже стояла у шлагбаума. Вскоре к ней вышли и сказали: 500 долларов и не позже 15 часов, иначе сына «больше не найдешь».
       Аккуратно в крохотную щелочку занавески, куда помещается лишь один глаз, Фатима смотрит на жизнь ночного полигона, ранее бывшего городом, ее родным городом, куда последнее десятилетие поочередно забегают вооруженные до зубов граждане, и никакого спасения ни от кого нет...
       — Нашла 500 долларов?
       — Нашла. Так быстро я никогда не бегала от дома к дому.
       Сын получил свободу и теперь лечится. Уже несколько месяцев. А тот чеченский милиционер, друг ее семьи, долгие годы проработавший милиционером до Дудаева и всех войн и вернувшийся в милицию в прошлом году, человек при высоком чине, должности и сердцем болевший за все то, чему теперь стал свидетелем, — так вот, тем же вечером он умер от инфаркта, узнав, что произошло с сыном Фатимы. А перед тем, как скончаться на руках у близких, все повторял: «Как же все это могло случиться?» И каждый понимал: его «все» было не только о сыне Фатимы.
       ...А за окнами уже полная тьма и тишина, даже собаки давно не лают, нет и птиц в Грозном на рассвете — их тоже зачистили. Где-то далеко зарево спорадических бомбометаний без звука: немного похоже на грозовые всполохи, но вид слишком искусственный и угрюмый.
       Все понимают, что если не ты, то другой, — это закон новой чеченской жизни. Если бомбовые всполохи, то сейчас кто-то обязательно умирает. После полуночи приходит время лязга бронемашин. Куда они ползут так настырно? Не к тебе ли?
       Пять минут, и отлегло — не к тебе.
       — Вот до чего мы дошли, радуемся, что к другому, — подытоживает Фатима.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera