Сюжеты

ФИГУРЫ ИЗ ЯЩИКА ПАНДОРЫ

Этот материал вышел в № 70 от 27 Сентября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Когда-то Юрий Тынянов писал, что психологическая повесть в России стала бульварным жанром. Сейчас бульварная литература у нас расцвела всеми цветами радуги — как бензин в луже. И освоила распространенные на Западе жанры: «ужастики»,...


       
       Когда-то Юрий Тынянов писал, что психологическая повесть в России стала бульварным жанром.
       Сейчас бульварная литература у нас расцвела всеми цветами радуги — как бензин в луже. И освоила распространенные на Западе жанры: «ужастики», триллеры, женские любовные романы, псевдодетективы…
       А качественная психологическая проза нынче кажется чуть ли не единственной непрогнившей капитальной стеной аляповатого здания современной литературы.
       Писатель, которого мы представляем сегодня на страницах «Новой газеты», доказывает жизнеспособность психологической прозы: внутренний мир человека без этого инструмента не открывается. А разного рода отмычками пользуются те, кто хочет мгновенного легкого успеха: хапнуть и перепродать скупщикам краденого.
       Игорь Клех — писатель серьезный, не гоняющийся за литературной модой, не эпатирующий и не спекулирующий на теме. И совершенно неслучайно он был удостоен серьезной и неэпатирующей премии имени Юрия Казакова «За лучший русский рассказ 2000 года».
       Что еще? Клех из поколения сорокалетних, автор книги прозы и эссеистики «Инцидент с классиком» (НЛО, 1998), член Союза писателей и ПЕН-клуба. Живет в Москве.
       Отдел культуры
       
       Шахматы я ненавижу.
       Почти до самой школы отец смотрел как-то поверх и сквозь меня — кажется, он и замечал меня, только когда я заслонял собой что-то. Он уставал — ему приходилось не просто много работать, а очень много работать. То ли так принято было тогда на производстве, то ли он такой человек. Скорее всего, и то и другое. Но вот однажды воскресным утром (суббота была еще рабочим днем), выспавшись всласть, он позвал меня в родительскую спальню. Мать уже встала и стряпала на кухне воскресный завтрак. Отец сказал мне принести шахматы, я вернулся с погрохатывающим клетчатым ящиком. Облокотившись на подушки и очистив табуретку у изголовья, он высыпал фигуры на одеяло, установил раскрытую доску клетками вверх на табуретке. Беря по одной фигуре, он показывал каждую мне и расставлял их на доске в два ряда:
       — Это король, это королева, это офицер, это конь, это тура, а это пешки. Король ходит так, королева — так и так, офицер — только так, конь — буквой «гэ»...
       Ну и так далее. Исчерпав запас фигур и не желая терять времени на дальнейшие объяснения, он сказал коротко:
       — У тебя белые, ходи!
       Я и пошел.
       А еще минут через пять он сказал:
       — Шах и мат. Пошли, мать зовет завтракать!
       Поначалу он давал мне фору. А так как шахматы были его любимой игрой и играть с ним приходилось часто, то волей-неволей я не мог не научиться в них помаленьку играть. По мере того как мое сопротивление на доске росло, он уменьшал фору, пока, наконец, мы не стали играть полным составом. На это ушла пара лет, поскольку игрок он довольно сильный и мог бы стать, имей время на это, чемпионом не только двора, но и улицы. Но я не мог и представить себе, в какой переплет я попал.
       Самое плохое началось, когда я стал у него выигрывать. Сначала сдуру, случайно, «по зевку». Но позднее, когда мы стали играть почти на равных, эти турниры сделались изматывающими, и я под всякими предлогами — надо готовить уроки, хочу спать или болит голова — старался уклониться от участия в них. По той простой причине, что отец — человек азартный, а терпеть поражение от собственного, в принципе, сперматозоида, любой согласится, и обидно, и позорно — поэтому играть с ним приходилось до тех пор, нередко за полночь, покуда счет партий не становился в его пользу. Выигрыш с разгромным счетом окрашивал для него дни календаря в красный цвет, в таких случаях из-за стола он вставал абсолютно счастливым, веселым и добрым человеком. Все мои попытки уклониться от втягивания в игру отметались им как несерьезные, а прекратить игру при счете в мою пользу вызывали возмущение, гнев, еще хуже — какую-то почти ребяческую обиду такой интенсивности, что поступить так я уже не находил в себе душевных сил и возвращался за стол. Смешная деталь: он никогда не сдавался и играл до мата — сдача в его глазах была, даже в шахматах, недостойна мужчины.
       По мере взросления, однако, я развивал в себе цинические наклонности. Мое коварство заходило так далеко, что, желая отправиться спать, я просто сдавал игру. Делать это следовало не очень явно, потому что, если мышка не борется за свою мышиную жизнь, кошке неинтересно и даже обидно. Шахматные фигуры и сегодня мерещатся мне этакими флаконами витальности, которой желательно лишить противника и присвоить себе. Наверное, поэтому вся красота этой древней и, предположительно, мудрой игры прошла мимо меня. Я оказывался, таким образом, проигравшим вдвойне. Этого, однако, мало.
       Были еще шахматные задачи, которые так любил сочинять Набоков-Сирин. Отец же учил меня, как их «взламывать», он был опытным шахматным «медвежатником» и стремился передать мне свое искусство, а возможно, продемонстрировать свое превосходство и на этом направлении. Потому что точно так же усаживал меня решать шарады, ребусы, обильно публиковавшиеся советскими газетами и журналами, и прочую дребедень, к которой я не испытывал ни малейшего интереса, не желая мозолить ею свои мозги. Поэтому ему как учителю, вытягивающему на «тройку» двоечника (двоечником я не был, хотя двойки получал, мы звали их «жбанами», не знаю, откуда это? «Жбан» — по-украински «кувшин», может, типа «кувшин раскоцал» — ценность — теперь попадет дома. Мяч, например, звался «пилка», и это уже по-польски. Галиция, блин!), как такому нерадивому, вообще-то, учителю, ему приходилось решать эти головоломки самому, а поскольку посылать под своим именем ответы в местную прессу или детские журналы было как-то несолидно (так вот чем наш главный инженер, оказывается, занимается!), посылалось все это в редакции от моего имени, переписанное детским почерком — сидели-то над решением задач мы вместе! Естественно, поэтому меня ничуть не могло обрадовать появление моего имени на страницах, скажем, пионерского журнала «Костер», и отцу в таких случаях приходилось радоваться за двоих. Самозванцем все же я быть не желал и вынужден был изобрести средство от метода. Каково же было удивление отца, когда в областной газете победителем какого-то супермарафона по решению все более заковыристых шахматных задач с присвоением первого разряда («мастера спорта» газеты давать не могли) объявлен был вместо меня он — фамилия та же, а имя другое!
       Он был настолько озадачен, что всегдашняя его проницательность в отношении меня на этот раз отказала. Отправляя в заклеенном конверте решение последней задачи, я просто подписался его именем. Он изучал газету и так и сяк (мог ли он ожидать такого коварства и отсутствия честолюбия в собственном сыне?) и, думаю, пришел к заключению, что кто-то его «рассекретил», что товарищи, работающие в редакции, прослышали о замечательном шахматисте в черной маске, живущем на одной из городских улиц и не являющимся мастером спорта международного класса как минимум только потому, что он занят на производстве и не имеет времени принимать участия в шахматных турнирах, а во-вторых, потому, что он никогда не сдается, а среди мастеров это не принято — чемпионы мира и те вон сдаются.
       Как бы там ни было, в итоге единственным моим ощущением, оставшимся в отношении шахмат, стало отвращение. После окончания средней школы я садился за эту игру только два раза — десять лет спустя и двадцать лет спустя.
       Первый раз — с ближайшим другом по его предложению ночью на кухне, где мы вынуждены были дожидаться рассвета в отсутствии выпивки. Раз за разом, почти не глядя на доску, «зевая» фигуры, постоянно отвлекаясь, я обыграл его раз восемь подряд. После первого проигрыша он думал, что это случайность, и сразу заявил об этом, после второго был раздосадован, после третьего откровенно злился, после четвертого начал кричать, что я как-то неправильно играю и это какое-то фатальное стечение обстоятельств, — как может выигрывать раз за разом человек, не обладающий элементарной шахматной культурой?! После пятого заявил, что, если я встану сейчас из-за доски, я поступлю непорядочно. После шестого он молчал и начал покрываться красными пятнами. Когда рассвело, из-за доски мы встали почти врагами. Уже на улице меня вдруг стало трясти от накопившегося за столом в тесной кухне нервного напряжения, ищущего теперь выхода. Но это могло быть и вследствие ранней утренней прохлады после бессонной ночи и выкуренной пачки скверных сигарет. Я был зол на себя. На свой счет я не заблуждаюсь: шахматист я так себе, вынужденный — сейчас и вообще неизвестно, но с ними-то всеми что происходит?!
       Второй раз играть пришлось в Москве с маленьким сыном своего друга. Друг оставил его с матерью и жил за границей в новом браке. Мальчик был весьма развитой, но распад семьи как-то чересчур болезненно отразился на нем, в его характере стали развиваться дегенеративные черты вундеркинда-идиота. Чему немало способствовали жизненные установки его матери, имевшей диплом психолога. Он задавал вопрос и сам же на него отвечал, временами ронял слюну, в семилетнем возрасте бегло говорил на нескольких иностранных языках, поскольку подолгу жил с матерью в Западной Европе, на носу его сидели очки с толстыми линзами, и он заметно косил. Он спросил меня:
       — Вы друг моего папы? Сыграйте, пожалуйста, со мной в шахматы, а то мне здесь не с кем играть.
       — А ты умеешь уже играть в шахматы?
       — Я очень хорошо играю. Я обыгрываю всех маминых знакомых и друзей.
       Его мать также попросила меня сыграть с мальчиком. Дело происходило поздним вечером в субботу накануне Пасхи. Мы все втроем только что вернулись из церкви, донеся зажженные в ней свечи до самой квартиры. Мальчик был очень одинок, и это будто написано на нем было большими буквами. Его мать также, но иначе. В тот предпасхальный вечер я оказался их единственным гостем, и то по совершенной случайности. Молчал телефон, стояли факсы. Я не смог им отказать.
       Мальчик объявил, как бы колеблясь, но на деле рисуясь:
       — Пожалуй, я разыграю индийскую защиту...
       Очень быстро проиграв, он сказал мне:
       — Вы как-то неправильно ходите.
       После второго проигрыша он взмолился:
       — Ну дайте мне отыграться, еще одну партию только — ну пожалуйста! Я еще никогда не проигрывал!
       Он продолжал упрашивать и препираться и не пробовал разве что плакать, поскольку не был уверен, не отправят ли его тогда в постель немедленно и без разговоров. Можно также предположить, что игра в шахматы являла для него собой способ взять верх над мнимыми и реальными любовниками матери, самые хитроумные из которых, надо полагать, сдавали партии сыну, с тем чтобы завоевать расположение его матери: какие экстраординарные способности у вашего ребенка, их обязательно надо развивать!
       Но я сказал бессердечно:
       — Нет, мальчик, сейчас ты пойдешь спать и позабудешь о шахматах. Потому что все это — все, чем мы сейчас с тобой здесь занимались, — все это уже было, все эти ходы. Совершенно неважно, кто сегодня выиграл. Ты уже хорошо играешь, со временем будешь играть еще лучше, а сейчас отправляйся спать. Все-все, мальчик, покойной ночи!
       Я почти бежал из той квартиры, чувствуя, что еще чуть-чуть и в самую ночь на светлое Воскресенье я окажусь там, где мне и положено быть давно, — в аду.
       В месте, где на черно-белом поле из 64 клеток отупевшие от усталости черти преследуют вечным шахом короля, не желающего сдаваться. Чертям никогда не выиграть эту партию, потому что фигуру короля переставляет мохнатая лапа самого неутомимого игрока во вселенной, их князя — Вельзевула. Мне же уготовано при них место писаря, посаженного до скончания времен следить за игрой и записывать их ходы.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera