Сюжеты

ЛЕВ ТОЛСТОЙ КАК ВСЕНАРОДНЫЙ КАРЛ ИВАНЫЧ, А КНИГА — ЧУДО ОБЩЕНИЯ С ЧУЖИМ

Этот материал вышел в № 73 от 08 Октября 2001 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

А КНИГА — ЧУДО ОБЩЕНИЯ С ЧУЖИМ Какие нужны учебники? У меня есть мечта — о трех учебниках для начальных классов. Вот авторов этого жанра я бы избирал на осударственном уровне. С очень высоким премиальным фондом. С очень большими почестями...


А КНИГА — ЧУДО ОБЩЕНИЯ С ЧУЖИМ
       
       Какие нужны учебники? У меня есть мечта — о трех учебниках для начальных классов. Вот авторов этого жанра я бы избирал на осударственном уровне. С очень высоким премиальным фондом. С очень большими почестями
       
       Учебник написать — подвиг. Довести что-то до прозрачности и ясности, не унизив свою тему и не упростив предмет, — это невероятный подвиг слова!
       Прообраз такого учебника, его платоновский эйдос — Нагорная проповедь. Попробуй скажи! Попробуй скажи людям, которые ничего этого не понимают, все, что они должны понять!
       Вот это все. В семидесяти пяти евангельских стихах...
       Но ведь сказано.
       Ну на Нагорную проповедь надеяться не стоит. Я мечтаю и говорю об ином уровне и качестве популяризации. «Популяризация» теперь стала закавыченным словом. Стала одной из униженных истин.
       ...Но когда Гаспаров, заикаясь, догоняя эхом каждое свое слово, начинает рассказывать про Древнюю Грецию, кажется, что человек там был.
       И речь начинает завораживать, как открывшийся объем ущелья, долины.
       В 1992—1993 годах я был стипендиатом Берлинского Wissenschaftkollege. Стажировка эта годичная. Ученые разных специальностей, разных стран съезжаются туда на год. И обязательно в академический биоценоз запускают одну белую ворону не из науки. (До меня это были Шнитке и Отар Иоселиани.)
       Каждый в течение года пишет ту работу, о которой сам давно мечтал. Но все работают рядом: в фундамент этой солидной немецкой Касталии заложена тайная мысль: ученые разных специальностей, общаясь, обогатят друг друга.
       Каждый стипендиат должен прочитать доклад по своей теме. И не по обязанности, а из любезности, из корректности, из порядочности, из любопытства, наконец, люди разных профессий приходят слушать друг друга.
       Я тоже посещал эти доклады. Я видел, как ученым, находящимся на самом переднем крае своей специальности, важно было объяснить другим (н е коллегам, именно н е коллегам), над чем же они работают.
       И вот экономист рассказывал о пауках, а энтомолог рассказывал об экономике. Потому что, чтобы описать жизнедеятельность пауков, надо было понимать законы экономики, а законы экономики, оказывается, тоже имели что-то общее с бытовыми навыками и привычками пауков.
       Математик иллюстрировал доклад чуть ли не средневековыми монастырскими миниатюрами (а у меня после моего доклада о Пушкине он просил какую-то картинку Габриадзе для своей работы).
       Отчасти, кажется, это испытание простотой объяснялось тем, что в начале 1990-х рухнула наша «империя зла» — и все государства стали давать меньше денег на оборонку и вообще на науку. И возникла потребность в популяризации: популяризация ведь действительно не шарлатанство, а способ просто, честно и серьезно объяснить, что именно ты делаешь.
       Кстати, это очень положительно повлияло на науку. Междисциплинарный обмен, ясные, четко очерченные линии швов и стыков областей знания усилили у «узких специалистов» чувство целого. Универсума.
       Упрощение — не такая уж простенькая вещь. Когда ясно объясняешь суть того, о чем думал десятилетиями, незнающему, – мысль становится богаче. Такая популяризация — точеный, сильный мускул самой с у т и.
       Вот об этой стороне учебника мы не думаем вообще. И вот почему я говорю, что привлечь-то надо к составлению школьных учебников самые гениальные умы. Потому что это сверхзадача для настоящего ученого.
       ...Когда детей загоняют в школьный концлагерь, дают десять лет без права переписки, но с легкой расконвоированностью – прежде всего гибнет способность восприятия Универсума. Эксплуатируются почти попусту очень свежие и мощные мозги. Свежая, гибкая, сильная память забивается прописями, рассказиками из хрестоматий (обычно унылыми, истертыми, затхлыми, как «чешки» в детсадовском шкафчике). Что такое школьные учебники? Для младших-то классов? Кто их пишет?
       А тут воистину последние «жанры» должны стать первыми.
       У нас всегда получается: «Сначала научишься, потом думай». А ведь следует наоборот. Всего лишь! Но над этим бьются столетиями.
       Чтобы научить думать — необходимо преподать целое, дать представление об универсуме мира, человека, языка. А потом лишь уходить в частности. Когда младенцы начинают говорить (а я все-таки отец и дед, я наблюдал, как растут дети), они способны к абстрактному мышлению куда больше, чем к конкретному. Их формулы, вылепленные почти из лепета, иногда божественны! Они умнее нас, они лучше связаны с какой-то… не знаю, кто как назовет... но они ее лучше чувствуют, эту высшую божественную силу.
       Как же не сломать это чувство, а положить в основу образования?
       Кто способен говорить с ними о мире таким же ангельски ясным, ангельски важным языком, каким говорят они сами?
       Я мечтаю о трех учебниках, которые должны приходить к ребенку одновременно с Азбукой.
       Это учебник экологии. Учебник философии. И учебник лингвистики.
       То, что ставится в конце, должно быть преподано в начале. Но написаны они должны быть как-то волшебно. Там должно быть целое. И вот от целого мира они пойдут к его частям. А не наоборот. И, по-моему, это возможно.
       Лингвистика дает поразительно увлекательный материал, при котором люди перестают бояться языков. (Ведь у нас языки иностранные — из рук вон... )
       Но если с младенчества знать, что русский — в родстве со всеми языками, как вы будете бояться других? Надо показать, как они все взаимопроницаемы. Как путешествуют по миру слова. Найти какие-нибудь замечательные волшебные детские примеры. Учебник, где сначала структурируется язык... Где учитель разбирает с детьми механизм языка, как механизм каких-нибудь старинных волшебных башенных часов (с фигурами поэтов и естествоиспытателей теории языка обязательно!).
       А потом уж учить конкретный, необходимый English-Deutsch будет куда проще.
       То же самое с экологией, ведь она совсем свежая наука, молодая — но она объясняет все взаимосвязи в природе. И в какой-то мере нашу человеческую ответственность. И все это можно объяснить... У меня есть друг Виктор Донник, геолог, он написал книжку «Непослушное дитя биосферы». О человеке как о животном. Замечательно. Понятно каждому. И взрослому, и ребенку. Вот эта книга мне всегда казалась прообразом учебника по экологии.
       И я знаю, кстати, почему Виктор сумел ее так замечательно написать. Потому что в детстве не расставался с «Хрестоматией по античной истории для третьего класса гимназий». Волшебная книга! Она составлена из подлинников, отрывков. Вы читаете и вдруг понимаете обязанности рабовладельца по отношению к рабу. Какой рацион он должен был рабу обеспечить. Или же — чем, какими кремами притирались матроны. Их составы. Вы листаете — и оказываетесь в этом пространстве. Потом вам легко усвоить даты и кто что сделал, и как соотносятся Катулл и Тибул — они муж и жена или поэт и полководец? И откомментировано все это не позорно, не популяризаторски. И... насколько легче с такой книгой учить греческий и латынь. Усваивать понятия об эллинской свободе. О морали Сократа. О римском стоицизме, римской доблести и римском праве.
       А ведь были эти понятия у выпускников тех, старых гимназий.
       ...Третий необходимый первокласснику учебник — учебник философии.
       Я давно заметил, что у каждого ребенка есть потребность в постороннем взрослом человеке, который вхож в семью, к которому хорошо относятся... (Ведь воспитание вообще совершается вне семьи, чужими людьми. Они нужны — как некие ферменты в процессе взросления...)
       И учебник должен быть таким общением с взрослым человеком, которым можно восхищаться. Учебник может быть чудом, потому что это книга, а книга — чудо общения с чужим. Потому что чтение — это вид наслаждения: ты вступаешь в личные отношения с Пушкиным, Толстым, Стендалем. (И сам Лев Толстой для каждого своего читателя — немного Карл Иваныч...) Чтение школьных «параграфов с вопросами» — принудиловка? Так почему бы не сделать принудиловку некоторой формой наслаждения?
       Есть хорошая популярная литература, но это рангом выше. Это подвиг другого рода. Я бы призвал, чтобы люди такого уровня, как Аверинцев, Вячеслав Иванов, Гаспаров, Успенский, совершили этот подвиг. Для российской школы. Для нации, простите за пафос.
       Ведь это, между прочим, — книги на века.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera